Князь

В Любекском узилище Зверев побывать успел и надолго сохранил впечатления от испанского сапога, огромного набора клещей для разрывания мяса, спускания кожи, вырывания ногтей, дробления пальцев и запястьев; от деревянного «коня» с остро заточенным ребром вместо седла, от кресла с шипами, «святой девы», жарочного колеса, от воронки для заливания в глотку воды и маски для заливания кипящего масла… А здесь что? Голые стены. Нищета!

— Ты бы ферязь снял, княже, — ласково попросил кат. — Попорчу ведь. Хорошая ферязь, новая, красивая. Жалко. И косоворотку сыми.

Ладная косоворотка.

— Снимай, снимай, — вытянул боярин Кошкин руки над жаровней. — Зябну я тут чего-то всегда. И летом зябну, и зимой зябну. Тебе, Андрей Васильевич, хорошо. Ты скоро холод чувствовать перестанешь.

— Хочешь, Иван Юрьевич, местами поменяемся?

— Все в руках Божьих. Може, когда и поменяемся. Но для сего тебе искренность показать в покаянии своем надобно, на вопросы все ответить по чести, с прилежанием. Тогда, может статься, не голову тебе государь отсечь повелит, а для вразумления и усмирения буйного нрава в монастырь сошлет.

Изгнание тебя, вишь, не успокоило… — Дьяк вздохнул, отошел ко столу, хлопнул ладонью по доскам: — Отчего не уехал?! Отчего смуту затеваешь?!

— Какая смута? Сидел тихонько на постоялом дворе, носа наружу не казал.

— Изрядно к тебе вопросов у меня будет, Андрей Васильевич, ох, изрядно…

Усевшись на лавку, боярин поднял верхний лист из толстой пачки серой и волнистой — словно подмоченной, но потом высохшей — бумаги, отодвинул от себя на вытянутую руку, закачал головой:

— Тяжко тебе придется, княже, тяжко, с такими-то наветами от плахи откреститься.

Ну сказывай, как додумался измену государю учинить?

— Ну, Иван Юрьевич, если по порядку, то дело было так. Приехал я в Москву и увидел, что бояре думские, князья знатные, дьяки и подьячие и инже многие царедворцы подарков от татарских ханов получают немерено, просто не счесть. Жируют на тех подарках, веселятся, а народ простой русский тем временем под саблями татарскими гибнет. Попытался я московскую знать на войну поднять против недруга — да все предатели, что на подарки татарские купились, накинулись на меня скопом и стали доказывать, что воевать с бандитами никак нельзя.

Много вранья наговорили, много глупостей. Вроде и слова правильные: о жалости к тем, кто умереть может, о недопущении кровопролития. Да все эти слова с извращением каким-то получаются. Русских, значит, убивать можно, сколько хочется. А защищаться русским — нельзя. Потому как негуманно."

"— Все ерничаешь, — поморщился дьяк. — Шутки шутишь. Думаешь, доказательства супротив тебя никакого нет. Ан есть.