Льдинка

Но в первую же ночь случилось несчастье – с холма, у подножия которого мы разбили лагерь, внезапно сошел снег, что-то вроде лавины… Я потерял сознание, а когда очнулся, стал искать друзей, но никого не нашел.

Тух-Тух перевел дух, часто моргая. Совершенно неожиданно Тима обратил внимание на следующее – его глаза, несмотря на кажущуюся искренность и расположенность, источали безжизненный холод. Как тот снег, в котором он стоял по щиколотку.

– И что же было дальше? – вежливо поинтересовался Дильс.

Тух-Тух вздохнул, как если бы Дильс спросил у него, какой смертью он хотел бы умереть, и с видом «Не сыпь мне соль на рану» произнес:

– А дальше вы все знаете.

Периодически я терял сознание, звал на помощь, но все напрасно – мои друзья исчезли, будто испарились. Хорошо, что я встретил вас, иначе отправился бы прямо к Одину[5] Простите, на небеса, – широко улыбнувшись, пояснил он. В его улыбке было столько же тепла, сколько в морозильной камере. Будто перед тобой раскрылись двери в склеп, который простоял не одну сотню лет, и ты гадаешь, что же окажется там внутри.

– Хм… Терял сознание, говоришь, – Дильс с задумчивым видом покрутил ус, кося на него глаза.

Со стороны это смотрелось довольно забавно, но все знали, что забавляться нечего – сейчас для Тух-Туха начнутся неприятные вопросы.

– А что у тебя с задницей? А, Тух-Тух? – закончив крутить ус, Дильс вперил в норвежца острый взгляд.

– Собака, – ответил Тух-Тух, таким тоном говорят, что тебя беспокоит прыщик. – Громадная тварь выскочила так внезапно… Это случилось, прошу прощения у ваших женщин, когда я справлял свои дела, – он виновато взглянул на Злату. Но лицо Златы оставалось бесстрастным, это свидетельствовало о том, что ей до лампочки извинения какого-то норвежца.

Яна тоже бровью не повела.

– Значит, это была собака? – переспросил Дильс.

– Она самая. Или волк, я не разглядел.

– Знаешь, Тух-Тух, я много раз видел раны, оставленные собаками или волками. К слову, в здешних местах они не водятся. Они передохли бы от голода, для них тут нет никакой пищи.

– Ну не знаю. Значит, с чилийской станции сбежала.

– Ладно, оставим в покое фауну. Итак, как ты утверждаешь, вы расположились на базе Эррингсон?"

"Тух-Тух молча кивнул, почесав щеку, с которой все еще облезала кожа.

Руки у него были грубыми, с широкими мозолистыми ладонями и крупными ногтями. Тиме вдруг пришло в голову, что эти руки никак не могли принадлежать бизнесмену, пусть и торговцу бытовой техникой. Такими руками можно было без вреда для собственного здоровья ворошить угли в печке или с легкостью задушить того же самого волка.

– Ты лжешь, Тух-Тух, – скучающим голосом проговорил Дильс. – И мы с тобой оба это прекрасно знаем.

Повисла напряженная пауза.