Меч ислама

Можно считать, что ты убил меня точно так же, как отца. Ты сделал все, что мог.

— Как вы несправедливы, — посетовал он. — И как скоры на обвинения.

— Что же мне, нахваливать тебя? Разве ты заслуживаешь этого?

— Я заслуживаю, мадам, вашего доверия. Позвольте мне поступать так, как я считаю правильным.

— А ты так и поступаешь. Не так ли? В меру своих сил. В конце концов благоразумие покинуло его. Он видел муки матери и не мог вынести этого разговора. Она должна знать правду, а он — надеяться на ее осмотрительность, хотя Просперо знал, что его надежды тщетны.

— Да, я так поступил. — Он был очень раздражен. — Но вы даже не предполагаете, во имя чего я это сделал. Вы называете меня Иудой, и это имя мне подходит. Но не по той причине, которую подразумеваете вы. Я не осквернял себя предательским лобзанием добровольно. Я покорился, вот в чем разница.

На заплаканном лице матери появилось недоуменно-укоризненное выражение. Просперо злорадно ухмыльнулся.

— Теперь, мадам, вы знаете всю правду. Вы выжали ее из меня своими бесконечными причитаниями. Позаботьтесь теперь сохранить ее более свято, чем я хранил от вас.

Позаботьтесь, чтобы я никогда не раскаялся в своем доверии.

— Какую правду? — нерешительно спросила она. — О чем ты говоришь? Что ты имеешь в виду?"

"— Неужели вы еще до сих пор не поняли? Эти Дориа нагло пришли ко мне с богатыми дарами в обагренных кровью руках, поскольку это — часть их замыслов. Так же нагло, если хотите, я принял их предложения, согласившись на поцелуй мира, поскольку это отвечало моим замыслам. Как аукнется, так и откликнется.

Но делаю я это только потому, что, отвергнув их предложения, заставил бы остерегаться меня. И тогда канули бы все мои надежды на их окончательное уничтожение. Достаточно ли я откровенен теперь?

Такая полная откровенность заставила ее вскочить, раскрыв от изумления рот. Она стремительно подбежала к нему и, протянув длинные тонкие руки, положила их ему на плечи. Ее глаза, мокрые от слез, смотрели в его глаза.

— Ты не обманываешь меня, Просперо? Это правда?

— Подумайте сами, разве это не похоже на правду? Возможно ли что-нибудь другое?

— Ничего другого быть не могло, если речь идет о моем сыне.

Но тот брак? С ним обман зайдет слишком далеко. Зачем делать то, чего можно совсем не делать?

Он обнял мать за плечи и повел назад к креслу.

— Садитесь, мадам, и слушайте, — велел он и, когда она снова уселась, преклонил колено подле нее.

Теперь он был спокоен и нежен, как ребенок на руках у матери или кающийся грешник, коленопреклоненный перед исповедником. А исповедь его посвящалась даме из сада.