Сокровища Валькирии. Книги 1-7

К машине, оставленной на просёлке, они подходили осторожно: топографу чудилось, будто мусорщик приготовил им ловушку, однако ни возле «уазика» на обочине, ни на дороге никого не оказалось, и колёса не проколоты. Зимогор сел за руль в прежнем оцепенении, механически запустил двигатель и поехал.

— Проскочим ещё одно место, и будет порядок, — подбодрил спутник. — Может устроить засаду на перекрёстке. Помнишь, где сворачивали? А выйдем на гравийку — там до Чуйского тракта рукой подать.

Перекрёсток проскочили благополучно. А по гравийке уже прогнали грейдер и Олег машинально прибавил скорости.

До тракта теперь оставалось километров сорок, так что они вполне поспевали на самолёт. Топограф постепенно успокаивался, хотя всё ещё исподтишка приглядывал за своим начальником и держал наготове две подушечки жвачки, на случай, если остановит ГАИ.

Они проскочили две деревни и не встретили на дороге ни одной машины. Правда, сама дорога стала хуже, грейдер свернул в последнюю деревню и там застрял, «Уазик» заколотило по колдобинам, оставшимся с прошлой осени, и эта тряска пошла на пользу: стало светлеть. Взбудораженные мысли как-то сами собой укладывались, причёсывались и отстаивались, словно мутная, весенняя вода.

Всё случившееся в Манорайской котловине уже не казалось какой-то аномалией; незаметно Зимогор утвердился в простой и ясной мысли, что он наконец-то встретил женщину, которую давно и подспудно искал. И это ничего не значит, что всё произошло так внезапно, непривычно, с необъяснимыми явлениями и загадками — а как ещё случаются подобные встречи?!

Олег был женат дважды: первый раз на четвёртом курсе, когда началось поветрие свадеб, второй — в двадцать семь.

А общий стаж семейной жизни составил одиннадцать месяцев. Всякий раз, как только он начинал думать, что с этой женщиной ему придётся прожить всю жизнь — а такие мысли приходили вскоре после свадьбы, — так сразу же начиналось отторжение, подступала тихая унылая тоска и яростная жажда одиночества. Жёны его были нормальными, красивыми и, наверное, добропорядочными женщинами, однако после двух-трёх месяцев совместной жизни в них не оставалось ничего, что бы грело, двигало, заставляло вновь и вновь испытывать порывы страсти или даже боли и отчаяния!

Лаксана была таинственна и необычна; за ней угадывалась какая-то летящая, никому не подвластная, птичья воля, которая так хорошо сочеталась со вторым её именем — Дара.

Земная, страстная и грешная, она странным образом одновременно была святой и чистой, как талая вода, накопившаяся в её следах.

Её было невозможно представить рядом с краснорожим мусорщиком, пусть даже космическим.

Должно быть, хмель только сейчас начал действовать — Зимогор ощутил себя пьяным и счастливым.