Мой театр. По страницам дневника. Книга II

Данилян ко мне: «Коль, очень тебя прошу, не отказывайся!»

Начав репетировать «Урок», я был удивлен – откуда в этом балете присутствует фашистское приветствие «хайль, Гитлер!»? Полез в Интернет, прочел пьесу Э. Ионеско, по которой балет поставлен. Оказалось, действие происходит в фашистской Германии…

Пробую в зале и понимаю, что ничего не понимаю, ничего не получается. Поговорил с Кобборгом, оказалось, что номинант на премию Лоуренса Оливье за эту роль, как и все остальные вокруг меня, пьесы в глаза не видел, понятия не имеет, про что речь в балете.

Наконец приехал Флиндт, но работа не шла.

Я всегда первым приходил в театр. Однажды рано утром перед классом захожу и вижу, что на сцене установили декорации «Урока». Они старые, затхлые до невозможности, освещенные дежурным светом в одну лампу, абсолютно реалистичные.

Нацизм в балете – вообще не укладывался в моем понимании «Урока». Но когда я вплотную подошел к декорациям – зеркало на заднике, а вернее фольга, изображавшая зеркало, жутко исказила мое изображение, оно стало расплываться. И тут я понял! Вот он – ключ к роли.

Партию Ученицы исполняли две очень разные и интересные танцовщицы: Алина Кожокару и Гудрун Бойесен.

Я тут же придумал два варианта своего Профессора (в спектакле ГАБТа он назывался Учителем). С Кожокару я буду играть ненависть бывшей звезды к молодому таланту, а с Бойесен буду играть ненависть бывшей звезды к бездарности.

Я подошел к Флиндту: «Флемминг, я прочитал пьесу, хочу попробовать вот так. Как вы на это смотрите?» Тот рот открыл от изумления: «Господи! Вы – первый человек, кто задает по поводу „Урока“ разумные вопросы! Вы – первый человек, кто прочитал пьесу!» К слову, «Урок» исполняли многие звезды мирового балета, включая Нуреева и Барышникова.

«Где ты его нашел?» – спросил Флиндт Даниляна.

Еще я попросил у Флемминга разрешение надеть моему герою очки для полноты образа. «Знаете, Николай, я вам всё разрешаю. Только покажите, пожалуйста, как это будет, мне страшно интересно, что у вас получится». Посмотрев репетицию, Флиндт пришел на сцену, сделал несколько пожеланий и разрешил мне делать все, что я придумал. Когда «Урок» переносили в Большой театр, Флемминг сделал меня основным педагогом-репетитором и сказал, что теперь за свой балет он абсолютно спокоен.

И так мы репетировали «Урок». Потом все уходили из театра, а я репетировал еще «Кармен. Соло», часа полтора. Перебинтовывал ногу для подстраховки. Она немела по-прежнему, а я по-прежнему говорил себе, что все с ней нормально.

Окрыленные общим успехом, мы отправились в Нью-Йорк, на четыре спектакля в New York City Center. Тут Данилян отвел меня в сторону: «Коль, я тебя очень прошу, Йохан очень хочет танцевать последний спектакль тут.