Моя навсегда

Этот коридор – единственный «непроходной», доступный пациентам, чтобы предаваться запрещенным страстям. Тут по-тихому курили беременные из гинекологии, быстро, «в кулачке», выпивали мужики из хирургии, звонили по запрещенным в палатах мобильникам. Верунчика привезли дней десять назад с воспалением придатков, и сейчас она уже восстанавливалась – на капельницах и антибиотиках.

Я покачала головой:

– Кури уже, – и Верунчик, отодвинув меня, чуть ли не наполовину высунулась в окно – берегла мою беременность от вредоносного дыма, который все равно заполнил весь лестничный проход.

Мне было наплевать. Я вдруг вспомнила, как Дмитрий стоял вот так же, наполовину высунувшись в окно, сосредоточенный и полный решимости пойти до конца. И курил, вывернув мне плечо в день нашей свадьбы.

– Ты чего улыбаешься? – спросила Верунчик, и я с удивлением заметила, что уголки моих губ действительно направлены вверх.

– Это не улыбка, это оскал, – хохотнула я.

Сердце стучало по-прежнему спокойно и ровно. Это было странно – я больше не ждала конца света. Я больше не чувствовала любви. Это было ненадежно, не взаправду, и я боялась, что это пройдет, стоит мне только покинуть эти белые стены, где ничего не зависит от меня.

Как швы, которые могут разойтись, если не поберечься, не дать ране нормально затянуться. Или, может, я была как наркоман? Может, я только решила, что вылечилась, потому что меня больше «не ломало», но стоит мне увидеть Дмитрия…

– Тебя сегодня выписывают? – спросила Верунчик, и я кивнула. – Везука!

– Ну да, – кивнула я, поежившись от страха.

– Да ты че, не рада? – удивилась Верунчик и выдохнула от удивления мне в лице тучу дыма.

Я закашлялась и замотала головой. – Вот чумная, и чего тебе тут? Три недели тут торчишь. Тебя и мать ждет, и муж у тебя такой хороший, все к тебе каждый день бегает, апельсины таскает.

– Да рада я, рада, – отмахнулась я.

Под «мужем» она имела в виду Митьку.

В обед он за мной приехал. Не на мотоцикле, а на взятой взаймы «Тойоте» своего друга. Ни разу за три недели мы с ним не говорили о том, что произошло той ночью, когда я возникла на его пороге, босая и дрожащая от холода, побитая, без документов и вещей. И о том, как все это вышло.

После того, как я пришла в себя, я не задавала вопросов, а Митя вообще, кажется, боялся на меня дышать. Словно от одного неловкого вопроса я могу рассыпаться или растаять, как Снегурочка. Он рассказывал мне о своей аспирантуре, о запуске очередной ракеты, о том, как у них на территории конструкторского бюро открыли торговый центр – незаконный, буквально невозможный по любому закону, но что ты сделаешь – вот он, стоит. Бутики, понимаешь. Кафешки. Цены – хоть сейчас на них в космос лети, такие высокие.