Навеки

Амелия написала, что рано утром родила ребенка, поэтому не видела казни. Роды ей выпали тяжелые, и женщина покалечилась; врач заявил, что ей придется остаток жизни провести в комнате. А ребенка отдадут на воспитание слугам.

Дневник закончился. Я закрыла тетрадь и подержала ее в руках.

– Муж запер ее от мира. Навсегда запретил покидать комнату, в которой родился малыш. Запретил выходить, запретил с кем-либо разговаривать. Обрек ее на одиночное пожизненное заточение.

– А ребенок?

Я набрала в грудь воздуха.

Бывали минуты – вот как сейчас – когда я до чертиков сожалела о своем даре видеть и чувствовать.

– Его отправили в бараки рабов, и хозяин постарался, чтобы его жена наблюдала за тем, как малыш подрастает. Мальчик играл под ее окнами. А потом мерзавец позаботился... – я сделала вдох, – чтобы Амелия увидела, как закованного в цепи сына уводят на продажу.

Я положила ладонь на руку Линка, чтобы успокоить его.

– Думаешь, одна из тех купчих была составлена на моего предка?

– Думаю, да. Скорее всего, Мартин значится в документе как отец, и не удивлюсь, если ребенка продали кому-то в Восточную Месопотамию, штат Джорджия.

Внезапно меня словно молнией ударило.

– Прикинь, а ведь выходит, что вы с Дельфией и Нарциссой кровные родственники?

Линк издал такой жалобный стон, что я рассмеялась, и наш дружный хохот немного рассеял ужасное впечатление от истории из дневника. Если бы муж убил Амелию, это было бы милосерднее. Но он заточил ее в комнате и обрек на одиночество. Заставил наблюдать, как подрастает ее сын, но не позволил ласкать малыша. И ей пришлось смотреть, как ее кровиночку заковывают в цепи, чтобы увести и продать.

– Что с ней случилось дальше? – спросил Линк.

– Не знаю. Больше ничего не чувствую от этой тетради. Возможно, в библиотеке найдутся другие документы.

– В том стеклянном шкафчике возле камина? Может, вечером...

– Нет, вечером состоится «что-то особенное», помнишь?

– Угу, помню.

– Нам нужно составить план на завтра, – сказала я. – Пока ты будешь делать массаж...

– Что?! – взревел Линк, и мы тут же поругались.

Он заявил, что ни за что, ни при каких обстоятельствах не станет массировать туши ленивых, богатых бездельниц.

"– Ты же можешь их попутно порасспрашивать, – предложила я. – Расследовать свое прошлое – это, конечно, дело хорошее, но, насколько я понимаю, давнишняя история объясняет только то, почему твой ребенок чувствует себя здесь как дома. Они с матерью переезжали с места на место, но надолго задержались только здесь, в «Тринадцати Вязах». Почему? Что здесь особенного?

– А как там назвал божественную штуку твой перевертыш?

– Прикосновение Бога, – подсказала я, стараясь не выдать себя.