Не промахнись, снайпер!

На второй, уткнувшийся носом в песок, взобрались не меньше десятка красноармейцев, добивали десантников и команду. Я перезарядил винтовку и выстрелил в отступающего по пояс в воде итальянца. Меня качнуло, промазал. Десантник прикрылся рукой от пули, потом нырнул. В трехлинейке кончилась обойма, извлекать патроны из магазинов к самозарядке было бы слишком долго и опасно. Вокруг шла сильная стрельба.

Замолотил пулемет с понтона. Он стоял, накренившись, изрешеченный осколками и пулями, набрав столько воды, что двигатель не тянул. Но оставшиеся в живых десантники упрямо брели к нему, как к последнему убежищу.

Рукопашка закончилась, бредущих по грудь в ледяной воде итальянцев убивали одного за другим выстрелами из винтовок и очередями из трофейных автоматов.

Запомнилось, как они пытались ускорить шаг, другие оборачивались и поднимали руки. Но в бою пленных не бывает. Несколько человек подобрал катер и на полной скорости унесся к своему берегу. А понтон, облепленный десантниками, что-то кричащими, размахивающими белыми тряпками, расстреляли из «сорокапятки», которую выкатили на берег.

После нескольких снарядов он загорелся. Пули добивали оставшихся в живых и спрыгнувших на мель. Потом с правого берега открыли огонь из минометов, и мы, пригибаясь, вернулись в свои траншеи. Течение несло вниз по реке тела итальянцев.

Погибли Максим Усов и Степа Кращенко. Мои верные товарищи, с которыми я выходил из окружения, вместе раздолбили немецкий танк возле сарая-ловушки и провели два месяца под кручами Дона. Кращенко Степу убили в тот момент, когда мы выбирались из траншеи и бежали к воде. Две пули попали ему в лицо, на которое лучше было не смотреть.

Максим Усов угодил под взрыв мины. Его засыпало песком, торчали сапоги, иссеченные осколками. Начали откапывать тело. Песок был тяжелый, мокрый от крови. Максим погиб от десятков осколков, пробивших ноги и живот. Лицо не пострадало, он глядел невидящими глазами в серое осеннее небо. Кто-то пытался закрыть ему глаза, но веки не двигались. Почему смерть выбрала именно их? Наверное, я повторял это вслух, пока меня не оттащили в сторону Веня Малышко и санитар. Я вырывался, шарил по песку в поисках винтовки.

Перевязали голову. Пуля, излохматившая ватные брюки, вырвала клок кожи на бедре. Отодрали присохшие кальсоны, залили рану йодом и перевязали. Младшему лейтенанту Егорову прострелили руку, им занимался санинструктор. Младший лейтенант вернулся, морщась от боли. Согнутая в локте рука висела на повязке из широкого бинта. Посмотрел на меня, потом подозвал одного из сержантов:

— Принимай взвод. Руку вот испортили, и контузия… велели идти в санитарную роту.

Он словно оправдывался перед нами.