Не промахнись, снайпер!

Хуторок, полтора десятков домов, хорошо просматривался с правого берега, тем более сейчас, когда деревья стояли голые. Всего километра полтора от реки, но итальянцы вели обстрел, лишь когда наблюдали движение. По домам не стреляли, возможно, берегли жилье для себя.

Ангару здесь уже знали. Мы принесли с собой трофейную итальянскую куртку, сахару и несколько кусков мыла. Старуха-казачка и ее дочь выставили на стол вареную картошку, сало, соленые помидоры, самогон. Видно, с дочкой у Ангары были близкие отношения. Он открыто, не стесняясь матери, обнимал ее. Бабка вроде ничего не замечала, выпила с нами одну, вторую стопку самогона и куда-то ушла.

Вскоре появилась соседка. Крепко сбитая грудастая бабенка. Звали ее Клава. Выпили все вчетвером еще по паре граненых стаканчиков (каждый граммов по восемьдесят) самогона, затем Ангара с хозяйской дочкой исчезли. Я уже неплохо хватил и пытался подкатиться к соседке, острил, всячески пытался ее рассмешить. Клава, позевывая, рассеянно слушала. Когда осторожно приобнял ее за плечо, она усмехнулась и предложила:

— Давай выпьем, что ли."

"Выпили. Руку я убрал, потому что Клава отодвинулась, а елозить табуреткой, чтобы приблизиться к ней, не решился.

Снова стал рассказывать какой-то анекдот, с досадой понимая, соседке я не глянулся, и сидит она лишь затем, чтобы дать возможность порезвиться подруге. Из соседней горницы доносились ахи и стоны.

— Скучно, — снова зевнула Клава. — Наливай, что ли. Люди вон веселятся, а мы как пеньки сидим.

Я налил и предложил многозначительный тост за любовь. Выпили снова, а когда я полез обниматься, Клава равнодушно оттолкнула меня.

— Ой, да не приставайте вы! Вам сколько годков? Наверное, восемнадцать?

Это выканье окончательно убило всякую надежду на успешное ухаживание, и я закурил.

Да и черт с тобой!

— У меня жених был, — неожиданно подала голос Клава. — Высокий, здоровый, ну, как твой дружок. На войну забрали. Полгода ни слуху ни духу. Вот тебе и любовь.

Я сказал, что на фронте всякое случается, может, возможности написать нет, но Клава, повертев в руках бутылку с остатками самогона, озабоченно сообщила, что почти все выпито и она принесет сейчас еще бутылку.

— Я провожу, — свалив табурет, двинулся следом.

Ответа не последовало, и я, как теленок, поплелся за ней.

Клава жила через дом. Хутор был пустой, только лаяли собаки, да в одном из дворов стоял, опираясь на плетень, столетний дед в меховой безрукавке и казачьем картузе с козырьком. Я поздоровался, но дед отвернулся и засеменил к дому.

— Можешь не раскланиваться, — сказала женщина. — Тут вам не сильно рады. А некоторые ждут не дождутся германцев.

— И ты ждешь?

— Мне наплевать, что германцы, что красные армейцы. И ваши воруют, и те потащат, где плохо лежит.

— Чего ж меня к себе ведешь.