Небо и земля. Том 2

Совсем некстати выбрались из закоулков памяти и лишали сна и покоя.

Лица - амодарские, доугэнские - меняли друг друга, словно в калейдоскопе. Погибшие друзья, собратья, сородичи...

На снимках и кадрах амодарской кинохроники. Издевательских, насмехающихся. Захватчики, не скрывая, бахвалились своими ""прорывами"" на фронте.

Фотографии говорили без слов.

Сапог амодарского офицера на обезглавленном трупе доугэнского солдата. Дерево - импровизированная виселица и одиннадцать повешенных доугэнцев. Тогда Веч пересчитал и не раз, чтобы выжечь в памяти каленым железом. И не знать жалости к врагу.

Чтобы слово ""доугэнец"" вызывало у противника панический страх.

Ненависть срослась с ним, стала неотделимой частью. Со временем, правда, притупилась, когда наметился прорыв в войне, и амодары дрогнули.

А сейчас Веч топил память в спиртном, но оно же горячило кровь и распаляло не хуже керосина, плесканутого в костер. Замкнутый круг.

Набравшись сахша под завязку, Веч не рисковал приближаться к мехрем. Боялся сорваться. Боялся наговорить всё, что накопилось, или сделать то, о чем он, протрезвев, пожалеет. А если не пил, то мочалил в тренировочном зале чучело амодарского Петара*.

Или в бане выбивал похмелье из головы, пока мозги не начинали плавиться, а потом остужался в бадье с ледяной водой.

И так изо дня в день.

Что она знает о войне? Ничего.

О крови, поте и гное... Об осколочном в живот и о внутренностях наружу... О гангрене и культях вместо ног... О марш-броске под проливным дождем и о грохоте артиллерийской канонады... О коленопреклоненных солдатах с молитвой Триединому в последние минуты перед боем... О трех сутках без сна в ожесточенном сражении и об изрытой воронками земле, ставшей братской могилой сотням доблестных воинов.

..

Она верила, что провожает мужа на войну за подвигами. Надеялась, что он вернется домой, освободив страну от врагов. И не подозревала, что стала женой захватчика. Интервента.

Муж погиб, но она отказалась от тхики* и предпочла бороться за жизнь и за своего ребенка. Любыми способами, включая постель чужака. Стоит ли её обвинять в продажности? Для боязливой амодарки это смелое решение, достойное уважения. И, бесы раздери, Вечу хочется видеть, как сияют её глаза, а румянец заливает щеки.

Как этого добиться?

Попробовать сделать так, как она хочет.

Хотя амодарки - не те женщины, которые достойны нежности. Да и Веч не смог бы её дать. Разучился за годы войны. И не хотел пытаться. Незачем.

- Здорова, вынослива. Таз широкий. Сможет родить и не раз, - вынес вердикт Оттин. - Если прикипел, пользуйся.

Веч тогда вернулся в гарнизон и первым делом двинул в госпиталь, чтобы самолично узнать о результатах осмотра. И засомневался в словах доктора.

- Амодарки же... - взгляд закружил по кабинету, - ...как прутики в венике.