Ничей ее монстр

Гриша смотрел то на меня, то Захара. Он выглядел ужасно растерянным. Как и я. Я ничего не могла понять. Меня увольняют? Если да, то почему распорядился возить сына по утрам?

— Я хочу съесть свой завтрак в ближайшие полчаса.

Я тяжело выдохнула и посмотрела на ребенка. Если бы не опоздала уже сделал б завтрак и вышла на перерыв, потом уложила бы его на дневной сон. И куда мне его теперь деть?

— А чтоб ты быстрее его приготовила мы с твоим Гришей пойдем ко мне. Пойдешь играть в шахматы, мужик?

Спросил у малыша, а я стиснула пальцы в кулаки. Господи! Я ведь совсем к этому не готова. Вот ко всему этому. А что если Гриша что-то скажет или… или как-то меня выдаст? Достаточно только имени и Барский может начать складывать свой пазл.

— Что такое? Задумалась? Боишься отпустить сына с Монстром? Или как там вы меня между собой называли? Бабайка? — он расхохотался… нет, не злобно и не саркастично, а искренне и мне захотелось рассмеяться вместе с ним и одновременно расплакаться. Видеть их рядом это так больно, это так непередаваемо чувствительно, что кажется у меня все нервы обнажились и их задевает лезвием опасной бритвы.

— Я не умею иглать в те штуки.

— В шахматы?

Гриша кивнул, потом спохватился

— Да.

— Я научу. Пойдем? Или ты за мамкину юбку держишься? Мужик ты или нет?

Протянул большую ладонь, и я… я была уверена, что мой сын никуда с ним не пойдет. Но, оказывается, я его не знала. Не знала ни с каких сторон кроме той, к которой привыкла. А мой Волчонок выпустил мою руку и вложил маленькую ладошку в ладонь своего отца, и я закусила губу, так сильно, что на глазах выступили слезы. Или они выступили еще до этого.

— Поторопись с гренками мы голодны. Ты уже завтракал?

Захар спросил так непринужденно словно знал моего сына … нашего… нет! Моего! Целую вечность.

— Да.

— А я нет.

— Ты не ешь манную кашу? Мне мама утлом давала.

— Нет. Я ее не люблю.

— И я не люблю

Мои глаза широко распахнулись. Как это не любит? Он же ест ее каждое утро! Устинья готовила и ел ведь.

— Ем, чтоб мама не ластлаивалась, но я ее ненавижу.

Ну вот и приехали.

— Там эти мерзкие комочки, да?

— Ага. У мамы их немного, а у Лаисы много и она воняет маслом.

— Да. У Раисы с готовкой не сложилось. А гренки с чесноком любишь?

— Гренки люблю, а чеснок колет язык.

— Ладно ты будешь без чеснока, а я с чесноком."

"Я готовила, как метеор. Внутри все впервые за столько времени ликовало. Буквально разрывалось от совершенно дурацкой радости, легкости, от какого-то ощущения маленького счастья. Глупо так. Ведь ничего особенного не произошло, но я все еще видела перед глазами их обоих, держащихся за руки и у меня так сладко ныло в груди, так замирало там все, и мечты … мечты, они лезли в голову, они покрывали все раны нежнейшим слоем бальзама.