О чем он молчит

Лена даже всерьез подумывала взяться за изучение нового языка. Испания удивительным образом пришлась ей по душе. Теперь казалось странным, что раньше она всегда выбирала другие точки на карте путешествий.

Вид с террасы был прекрасен, представший перед взглядом горизонт — сказочно-чудесен: небо и земля соприкасались друг с другом золотисто-лазурной полосой. Не отводя взгляда от местных красот, Лена с наслаждением отпила из своей чашки черный кофе. Насыщенный и крепкий, с роскошным вкусовым профилем сорт самым гедонистическим образом радовал ее вкусовые рецепторы.

Лежавшая на столе книга — сборник рассказов Бунина, однако, притягивала к себе, зазывала провести несколько десятков минут в одном из дней холодной тульской осени, знакомом еще со школьной скамьи. Где-то там в светлой и теплой горнице смотрели друг на друга седой худощавый мужчина и красивая, похожая внешне на цыганку женщина. Множество страниц после была церковь на Ордынке, великая княгиня и тот, кто на нее смотрел. И даже Испания была — в самом конце. Правда, совершенно другая, дикая и страшная.

Лене Испания подарила покой. Умиротворила и наполнила силами. Дала побыть наедине с собой.

Здесь никто не знал Лену и никого не знала она. Мимолетные знакомства, дружелюбные фразы и приветливые улыбки ничего у нее не забирали и ничего не требовали. Здесь никто не хотел знать, почему она развелась. Никто не раздавал советов и не смотрел с жалостью или надуманным превосходством. И осторожно, с внутренним беспокойством и искренней заботой — тоже. Это освобождало. Избавляло от необходимости — иногда непроизвольной, — согласовывать свое поведение с реакциями окружающих.

Перед взглядом Лены две недели было море — слушатель, не нуждавшийся в словах, источник и проводник, зеркало и омут. Сила и покой. Понимание и вопрос.

Каждое утро Лена просыпалась рано и шла на берег. Садилась на теплый песок, наблюдала за тем, как он легко просачивается сквозь пальцы, возвращаясь к прежнему вечному единству, вдыхала соленый воздух. Запрокинув голову, она закрывала глаза, подставляя лицо поднимающемуся на небе солнцу."

"Она отогревалась. Вбирала в себя свет.

Время шло, и Лена все чаще смотрела на себя как будто со стороны. Анализировала прожитое, раскладывала по уголкам памяти — чувственной, эмоциональной и творческой, — уже переработанными эпизодами фрагменты прошлого. Для людей искусства занятие было вполне привычное. А с точки зрения психотерапии, еще и полезное.

Боль, личная и глубинная, переродившись в искусство, теряла свою власть на тем, кто ее пережил. Она больше не могла принадлежать одному человеку и властвовать над ним. Она превращалась в инструмент и материал. И ее губительная, истощающая природа истреблялась.