Плохие девочки не плачут. Книга 3

И что? Разве люди знают? Пихают его цитаты везде. По поводу и без.

Лепестки роз посреди дерьма.

Это могу делать только я.

Избранная, с манией величия.

— Каюсь. Сама такая. Не достойна произносить. Но по привычке рискну. Внимание всегда цеплялось за фразу о Фаготе. О рыцаре, который сочинил неудачный каламбур в беседе про свет и тьму. О том, кому пришлось прошутить несколько больше и дольше, нежели он планировал.

Знакомо, да?

Однажды доиграюсь до пожизненного, ибо регулярно нарываюсь на летально-фатальные приключения.

С моим авантюризмом в ад без очереди пропустят.

Исключительно по блату, прямо в VIP-ложу.

Располагайтесь, не стесняйтесь.

— Настал черёд следующего выстрела, — бросаю задумчиво, гипнотизирую пристальным взором и жму на курок: — «Mein Kampf».

— С чего бы вдруг? — притворно удивляется.

— Ты немец, и дед у тебя нацист, — оглашаю неопровержимые доказательства. — Полный боекомплект.

— Верно, — кивает удручённо. — Дед всегда хранил портрет Гитлера в кабинете. Ярый фанат, выучил наизусть все труды великого вождя. Очень обрадуется, если процитируешь что-нибудь при встрече.

Сомнительный совет.

— Берёшь на понт? — угрожающе сдвигаю брови.

— Помогаю добиться расположения, — голос сочится елеем, а в глазах сверкают шальные искры. — У старика скверный характер, но даже незначительное упоминание Адольфа растопит лёд.

Точно измывается, подводит под монастырь.

— Вернёмся к тебе, — мстительно щурюсь. — Попала в цель? Горячо? Холодно?

— Мимо, — брезгливо фыркает. — Стал бы я зачитываться бреднями шизофреника. Этот недоумок оказался послушной пешкой. Принёс выгоду, потом отправился на помойку истории. Предпочитаю Макиавелли, вот где стоит прилежно внимать, учиться основам.

— Чёрт, — разочарованно выдыхаю. — Я была близка. «Государь», легко догадаться, аккурат на поверхности.

— «Государь» и не только, — делает крупный глоток. — Но это не любимые книги. Пробуй дальше.

Чуток воодушевляюсь.

— Маркес, — предполагаю смело, выстраиваю цепь оригинальных ассоциаций. — Тоже на «м», к тому же, испанец.

— Поразительная логика, — ухмыляется. — Вынужден внести поправку. Не испанец, а колумбиец.

— Однако писал по-испански, — спешно оспариваю.

Ржёт.

Нагло и неприкрыто, с невероятно хамским видом поедает клубнику.

Что это? Мне опять пригрезилось. Или на его зубах действительно кровь?

— Кортасар, — бормочу сдавленно. — Экспериментировал, творил на разных языках.

— Нет, — сухо отвергает.

— Набоков, «Лолита», — продолжаю мозговой штурм. — Педофилия. Наша тема, как ни крути.

— Не суди по форме, присмотрись к содержанию, — произносит насмешливо, менторским тоном прибавляет: — В данном произведении речь идёт о Советском Союзе и царской России.

Ум за разум, шарики за ролики.