Плохие девочки не плачут. Книга 3

Не способна ничего сказать.

Обтекаю молча.

— Испортил такой сюжет, — заявляет с явным сожалением. — Жена приходит к бывшему любовнику и умоляет освободить мужа из тюрьмы. Она готова на все. Голая и покорная. Хотя так и вышло в итоге. Разве нет? С тобой особо стараться не пришлось. Отыграла отлично.

— Вы ублюдок, — у меня наконец прорезается голос. — Психопат. Больной на всю голову. Чужая жизнь — это не игрушка.

— Все, что угодно, — игрушка, — усмехается. — Раз я могу с этим играть.

— Но зачем? Ради чего спектакль?

— У моего внука уже есть жена-шлюха, а ты так легко раздвинула перед ним ноги, что вопрос проверки встал сам собой, — отвечает холодно.

— Сволочь, — бросаю с истерическим смешком. — Нет. Вы просто подонок.

— Не говори, что тебе не понравилось.

— Что?! — мои глаза невольно округляются. — Что мне должно было понравиться?

— Ползать в ногах у Алекса. Молить о пощаде. Рыдать. Предлагать себя. Продавать. Это же твое любимое занятие. Не осуждаю. У некоторых народов это в крови. Такова природа.

— Не трогайте мой народ, — говорю с расстановкой.

— Прости, — в его голосе нет никакого раскаяния, только издевка.

Вроде ничего обидного. Однако название страны он произносит таким тоном, будто это уже само по себе является оскорблением. И пусть я далека от фанатичного патриотизма, внутри закипает ярость.

— А вас обида не отпускает, — заявляю с усмешкой. — Мы вам зубы обломали. Мы вас нагнули. Хорошенько так. Русские. Евреи. Украинцы в том числе. Повторим?

Барон берет меня за подбородок. Осторожно. Нежно.

Проклятье.

Что он задумал?

— Давай, повторяй, — соглашается елейно. — Только не забудь достать изо рта немецкий член.

Валленберг перехватывает мои запястья. Одной рукой. Не успеваю ему вмазать. Не успеваю даже дернуться. Пытаюсь вывернуться, укусить его. Но он сдавливает мой подбородок будто в тисках. Просто зажимает пальцами.

Для старика у него слишком сильный захват. Ещё немного — и барон вывернет мне челюсть. Приходится стиснуть зубы, чтобы не заорать.

Слезы стекают по моим щекам.

— Чертов псих, — очень стараюсь не заскулить, не взмолиться о пощаде, ограничиваюсь ядовитым шипением: — Пусти.

— Я рад, что с формальностями покончено, и мы наконец перешли на «ты», — широко ухмыляется.

— Сдохни, — выдаю сдавленно.

— Я пытался, — хмыкает. — Не выходит.

— Чтоб ты…

Он отпускает меня. Резко. Неожиданно.

Отходит в сторону, но держит под прицелом.

Шумно втягиваю воздух, закрываю рот ладонями, сдерживаю дикий вопль глубоко внутри. Отчаянно стараюсь не показать свою боль. Держусь изо всех сил.

— Выпороть бы тебя, — говорит Валленберг, говорит так, будто подразумевает совсем не порку кнутом, а после милостиво добавляет: — Но я оставлю это для Алекса.