По понятиям Лютого

– Слушай, ты там, наверное, во дворце своем и сала деревенского никогда не пробовал? Вам небось только пироги с фазанами да кренделя медовые подавай, а?

– Кренделя… Ну ты даешь! – сказал Квентин. – Какой же бритт проживет без сала?! У нас и коптильня своя была.

– А мой отец раньше пиво варил, во всей округе его уважали. Знаешь у нас погреб какой? – Модус оживился, даже привстал. – Настоящее чертово подземелье! Заблудиться можно запросто. А в стенах ниши такие здоровенные, я однажды видел, как он их камнем закладывает… Нам с братом строго-настрого запрещалось туда ходить.

Я по малолетству думал, он там трупы каких-нибудь знатных римлян прячет, воображал, как он по ночам охотится на них, такой… в волчьей шкуре, с мечом и в шлеме с бычьими рогами.

– Ну, и что там было, в тех нишах?

– Отец там медовуху хранил, – с тихим смешком сказал Модус. – Ну, все свои запасы!

– А у тебя кто из родных остался?

Модус опять взглянул на перстень.

– Да никого, – ответил он резко. – Кто сам помер, кого римляне убили. У нас ведь две карательные экспедиции прошли, Девятый легион, людей косили направо и налево.

Так что… Один только младший братец-олух. Если он выжил, конечно. Это сколько ему было?.. Когда я в дружину Карадога Косматого пошел, мне уже семнадцать стукнуло, а ему, значит… Ну да, четырнадцать всего. Он еще со мной просился, хныкал, сопли размазывал, скотина. А я его не взял.

– Почему?

– Не захотел. Олух он, говорю. Нечего ему там делать. – Модус перевернулся, с неожиданной злостью взбил кулаками вьючную сумку, которая заменяла ему подушку, улегся снова. – Я с девчонкой одной как-то, ну… В поле мы были, вдвоем, короче.

Я на ней жениться собирался, она красивая… А он подглядывал! Я тогда его чуть не убил, урода этого.

– А с девушкой-то что? – спросил Квентин.

– Не знаю. Я потом к Карадогу ушел.

Прямо над ними мигала похожая на свет далекой свечи красная звезда. Ночные цикады выводили свою однообразную мелодию: «спи… спи… спи…», низко над землей метались быстрые тени летучих мышей. Квентин почти уснул, когда опять услышал голос Модуса:

– У нее глаза вот такие, чисто серебряные монеты, светятся прямо. Евой звали. Красивое имя, правда? Ева, Ева, дочь Хедруда.

 – Он снова ненадолго замолчал. – Но я ее заполучу, если только жива. Как сказал, так и будет. Здесь, там, все при ней… Перстнем вот этим клянусь, что заполучу!

* * *"

"На последнем отрезке дорога была достаточно оживленной, то и дело приходилось прятаться, и в Яффу вошли уже перед закатом. Усталым стражам на городских воротах Модус отрекомендовался как лекарь, путешествующий со своим рабом, уплатил пошлину в два сестерция.

Чтобы добраться до порта, им пришлось пересечь город из конца в конец.