Почувствуй это снова

— Юля, ты ведь нам сразу бы рассказала? — беспокоится мама. Она что–то и правда разволновалась ни на шутку.

— Ага, — заверяю я, закрывая мультиварку и устанавливая таймер. Чувство стыда такое сильное, что под землю хочется провалиться. Уровень моего вранья поднимается из берегов и затапливает семейные ценности, разрушая. — Со мной никогда не было проблем и не будет.

Улыбаюсь и иду мыть руки. Мне стыдно, плохо, больно и, честно говоря, откровенно паршиво.

Не представляю, как сообщить им. Просто не представляю.

Возможно, Люба все–таки права: я та еще эгоистка. О бабушке Матвея вспоминаю в тот момент, когда сил думать о самом Матвее не остается.

Звоню Римме Владиславовне поздно вечером, трубку снимает сиделка. Говорит, что всё хорошо, но бабушка спит. А Матвея нет. Рано утром уехал и до сих пор отсутствует. Предупредил, правда, что задержится.

Что он там так долго обдумывает? Жениться на мне или нет? Накатывает раздражение. Не хочу я за него замуж! Пусть алименты платит и катится.

Перед сном, ближе к полуночи, пишу ему сообщение:"

"«Никому не говори про беременность. Особенно моим родителям».

Приходит ответ:

«Почему?»

«Этот несчастный ребенок не заслужил, чтобы его так сильно не хотели! Хватит с него сомнений собственных отца и матери».

Выключаю мобильный.

Вдоволь наревевшись от осознания собственной никчемности и ненужности, отрубаюсь глубокой ночью. Утром кое–как встаю по будильнику. На учебу надо. Занятия никто не отменял, на носу сессия. Плюс нужно позвонить Еве и взять побольше праздников, чтобы накопить денег.

Я как раз заканчиваю принимать душ, когда в дверь звонят. Мама уже на работе, отец идет открывать.

Обмотавшись полотенцем, выхожу в коридор и застываю, увидев Матвея.

Собственной персоной.

В половину седьмого утра у меня дома. Это так странно и неожиданно, что пару раз моргаю, не веря глазам.

Следом бросает в жар.

Матвей чуть сутулится, что ему не свойственно. Глаза в пол. На лоб натянут капюшон черной толстовки, но Мота это не спасает: в ярком свете прихожей отлично видны синяки, разбитые губы, посиневший и припухший нос. Последнее — моя работа.

Смотрю на Матвея, едва сдерживая трепет. Плакать нестерпимо хочется. Буйство эмоций. Не представляю, как с этим всем справиться!

Отец стоит между нами.

Упирает руки в бока и демонстративно любуется. Цокает языком. Потом машет ладонью у лица, и я улавливаю запах перегара. Матвей бухал вчера. Ясненько.

Когда Матвей поднимает на меня усталые глаза, в них мелькает острая, как бритва, эмоция, но никак не удается понять, какая именно. Даже не ясно, положительная или отрицательная. Я и рада, и нет, что мы не вдвоем.

— Ты чего приперся? — спрашивает отец, продолжая его внимательно разглядывать. С еще большим интересом. Как–то даже не слишком злобно.