Поэт и Русалка

А если жив, он у меня скоро пожалеет, что не озаботился вовремя помереть, прохвост чертов…

Глава X

ШПАГА И ДОБРОЕ СЛОВО

Деловитая суета на обширном дворе почтовой конторы как нельзя более благоприятствовала тому, чтобы находиться здесь сколько угодно, смотреть во все глаза, подходить к каждой карете, довольно беззастенчиво рассматривать людей и прислушиваться к разговорам. Место было такое, что никого не удивляли посторонние — никто никого, разумеется, не знал, с равным успехом можно прикидываться и уезжающими, и встречающими, и просто праздными зеваками, стремящимися бездарно убить время.

Правда, парочка слуг начинала уже к ним приглядываться, узнавая, — как-никак, они болтались тут третий день — но одеты барон с Пушкиным были безукоризненно, вели себя с непринужденностью скучающих господ, привыкших бродить, где только заблагорассудится, а также не производили никаких действий, которые бдительные почтари могли бы расценить как покушение на чужой багаж или карманы пассажиров. Поэтому слуги — занятые к тому же своими прямыми обязанностями — еще не созрели для вопросов…

— Смотрите-ка, — тихонько сказал барон, чувствительно толкая Пушкина под ребро.

 — Вам не кажется…

Пушкин всмотрелся. С нешуточной надеждой ответил:

— По крайней мере, нашим рассуждениям это вполне отвечает…

Отвернувшись, они краешком глаза наблюдали за степенно приближавшимся пожилым, представительным господином, бритым, как актер, с белоснежной шевелюрой, одетого довольно старомодно, в темном фраке времен сражения под Ватерлоо. Опираясь на толстую трость, какую обычно носили старики, уже не вполне полагавшиеся на свои ноги, пожилой господин тем не менее передвигался так, что в его походке усматривалось некоторое несоответствие с общим обликом…

— А? — многозначительно подмигивая, спросил барон.

— По-моему, дождались, — сказал Пушкин, чувствуя бодрящий подъем.

— Тогда…

— Думаю, самая пора, — кивнул Пушкин.

Непринужденно отойдя на три шага, барон задел тростью торчавшего у ворот мальчишку и что-то ему тихо сказал. Сорванец — истинное дитя улицы — важно кивнул и, засунув руки в карманы потрепанных плисовых панталон, направился в сторону предместья.

Уже миновав пожилого господина, он вдруг подпрыгнул и завопил:

— Руджиери! Руджиери!

И, насвистывая, побрел дальше. Никто не обратил внимания на выкрик уличного мальчишки, оставшийся к тому же совершенно непонятным для всех, кто находился поблизости — вот только пожилой господин явственно вздрогнул, сделал такое движение, словно собирался оглянуться, но в последний миг удержался усилием воли. И пошел дальше, уже гораздо быстрее, не касаясь тростью земли.

Никаких сомнений более не оставалось.