Презумпция виновности

– А я разве шучу?! Да вы хуже, чем тот, кто убил его!

– Но-но, – пригрозил Кряжин, подставляя под нос оперативника палец, похожий на сосиску. – Ты перебираешь, парень. Капитан задал очень своевременный вопрос. И это действительно кое-что может прояснить. Для меня, во всяком случае, коль скоро ты не в состоянии соображать. Имя! Вот главный мотив вопроса генерала и Сидельникова! И я знаю имя человека, побывавшего здесь!

В кабинете наступила тишина.

– Имя? – не веря своим ушам, прохрипел Мацуков.

Этот же вопрос хотел, видимо, задать и Георгиев.

– На кассете, которую я изъял из видеомагнитофона дежурной части, хорошо видно, как за десять минут до времени, обозначаемого криминалистами как момент смерти Желябина, в ГУВД заходит человек. Я знаю этого человека.

– Кто он? – прохрипел Георгиев.

– Александр Николаевич Пикулин.

Глава двадцатая

Набережная была покрыта льдом, и спасительные участки снега, на которых обувь могла бы хоть немного сцепиться с твердью и помочь телу взбираться наверх, располагались вне маршрута Пикулина. Чувствуя за спиной тяжелое дыхание облаченных в доспехи сержантов, Сашка чувствовал, что не успевает. Как водитель экстра-класса он знал, что увереннее на скользкой дороге чувствует себя та машина, у которой подходящие для времени года колеса и больше нагрузка на оси. Он, в куртке и стильных зимних ботинках, не предназначенных для бега по льду, проигрывал в скорости двоим милиционерам, обутым в ботинки-«берцы» с рифленой подошвой, на плечах которых вместе со снаряжением висели бронежилеты.

Ему вслед, требуя остановиться, никто не кричал. Видимо, восхождение давалось с трудом и преследователям. И никто не стрелял – ни в воздух, ни по нему. Значит, и руки милиционеров были заняты тем, что помогали ногам. Но та уверенность и решительность, с какой двое сержантов гнали его наверх, свидетельствовала о знании дела, которым они сейчас занимались. Почему они не взяли его на реке? – потому что не знали, кто он. Почему хотят брать сейчас?"

"Сашка знал ответ – за то короткое время, пока они ехали к выезду с набережной, они либо получили словесное описание его, Пикулина, либо наконец-то как следует разглядели имеющуюся в их распоряжении фотографию. Другого ответа не могло быть, потому что сцена, произошедшая на реке, давала им все шансы уже давно везти его, Сашку, в ГУВД.

Отчаяние человека, не понимающего своей вины, но знающего, насколько не важно это бывает для следствия и суда, гнало Сашку наверх. Те пять лет, что он отсидел благодаря глупости судьи районного суда, не соответствовали степени его вины, но тогда, в двадцать четыре, когда жизнь кажется бесконечно длинной и все блага видятся впереди, ему на это было наплевать.