Эра милосердия

 — Да вы с ума сошли! За кого вы меня принимаете?

— Как за кого? — опешил я. — За знакомую человека, которого мы подозреваем как соучастника в убийстве. — И добавил сколько можно было ядовитее: — Вашей подруги, между прочим…

Ингрид презрительно выпятила нижнюю губу, процедила:

— Вы можете подозревать кого угодно… Хотя у вас нет для этого ни малейших оснований — разве несчастного Груздева мало? Ведь не зря же вы его посадили?

— Конечно, не зря, — обозлился я. — Но это вовсе не значит, что все остальные в стороне… Соучастие — это… это сложная вещь…

Может, оттого, что я несколько туманно объяснил ей про соучастие, которое и сам ещё толком по учебнику не проработал, но она сказала:

— Ловить близкого мне человека, каким бы он прохвостом потом ни оказался, я не стану.

Вы меня плохо знаете…

Я запальчиво перебил её:

— Мы вас можем заставить!

Она засмеялась:

— Нет. Я делаю в этой жизни только то, что сама хочу. А если я не хочу, то вы меня хоть расстреляйте…

И я понял, что заставить её опознать Фокса не удастся. Да и при таком её характере это было опасно — она могла нас в самый острый момент подвести.

Я встал, довольно невежливо махнул рукой вместо «до свидания» и вышел.

В Управлении никого из наших не было. Я сел за свой стол, записал в блокнот для памяти основные факты из разговора с Ингрид и решил ещё раз перечитать её письма. Однако ни дела Груздева, ни писем оставленных в спешке на столе, уже не было, — видимо, Жеглов убрал бумаги в сейф. Собственным ключом, который пару дней назад Жеглов торжественно, будто орден, вручил мне, я отпер замок и раскрыл тяжёлую стальную дверцу.

В коридоре в это время послышались голоса, и в кабинет вошёл Тараскин, а за ним следом ещё двое: маленькая девочка лет шести-семи с растерянным, испуганным лицом — она держала в одной руке грязную тряпичную куклу, а другой размазывала слёзы по бледному худенькому личику — и женщина, бедно одетая, молодая ещё, с испуганными глазами-вишенками, такими же, как у девочки.

Тараскин возмущённо заорал с порога:

— Представляешь, Шарапов, до чего же мерзавцы распоясались — детей обворовывают!

— А что? — спросил я.

— Представляешь, гуляет этот ребёнок себе во дворе, мать — вот эта гражданочка — на работе.

Всё тихо-мирно. Вдруг подходит к девочке мужчина и спрашивает: «Как твоя фамилия?»

— Не-ет, дяденька спросил: «Как тебя зовут?» — поправила девочка. — Я сказала: «Лидочка». — «А фамилия?» Я говорю: «Воробьёва…»

Смышлёное личико девчушки скривилось, задрожали, запрыгали губы, она горько заплакала, а мать бросилась её утешать. Тараскин, понизив голос, досказал за неё:

— У них отец, понимаешь, на фронте погиб.