Реки не замерзают

А куда мне идти?» И

действительно, Николай Антонович вдруг вздохнул тяжело и ошарашил вопросом:

— Что, Петруха, Клавдию-то

все не можешь мне простить? Все маешься, что не тебя, а меня она избрала? Так?

— А чего мне маяться? —

осторожно, боясь сказать что-то не то, ответил Петр Петрович. — Зря ты,

Николай, старое ворошишь, что уж теперь, столько лет прошло.

— Нет, ты мне по совести

ответь, — напряг голос Николай Антонович, — Было или не было?

— Ну, может и было что, так

это уж когда? Забыл теперь, — покривил душой Петр Петрович , — Теперь уж и наши

дети переженились.

— Верно говоришь, дети

семьями обзавелись. Сын-то у меня старший хоть куда — инженер, специалист по

компьютерам, да и младший не хуже. А вот с Клавдией, признаюсь я тебе,

намучился я. Крест это мой. Знал бы ты, Петруха, все, так век бы меня

благодарил, что освободил я тебя от нее…

— Да что ты, Николай

Антонович? — Петр Петрович просто поперхнулся от удивления. — Что ты

говоришь-то?

— Правду говорю, — Николай

Антонович подпер было подбородок рукой, но она соскользнула, и голова живо

ухнула вниз.

«Да он пьян совсем, —

окончательно убедился Петр Петрович и спросил:

— Зачем мне все это

говоришь, Николай? Зачем мне это знать?

— Так ведь надо ж иногда

правду сказать, жжет она меня, веришь? — Николай Антонович резко выпрямился,

повернул голову и пристально взглянул на Петра Петровича, прямо в глаза. И

такая боль была в его взгляде, такая мука, что тот не нашелся с ответом и

замолчал. А Николай Антонович продолжал:

— Скажу тебе, как на духу,

раньше я выпить был не прочь. Это когда мы на заводе с тобой повстречались.

Выпивал по поводу и без поводов. Праздников и юбилеев, сам знаешь, хватало.

Приглашали меня часто и туда и сюда. Клавдия-то сердилась поначалу, а потом и

сама со мной рюмку другую стала принимать. Я и не заметил, как втянулась она.

Потом уж поздно стало. Потом, как у меня приступ случился, микроинсульт, так я

вовсе пить зарекся. А Клавдию-то поди заставь бросить? Она подруг стала

приглашать пьющих, работу бросила. Я за порог, а к ней уж цепочкой тянется, за

стены держась, всякая пьянь синемордая. И чего я только не делал? И разгонял

всех, и в милицию подруг ее сдавал — все безполезно. Она потом пропадать стала

где-то: уйдет, и нет ее дня два-три. Уж как я ее просил? Как просил, на коленях

стоял: брось! Нет, не в ее это было, видно, уже власти — скрутила ее эта

лихоманка злая в бараний рог. До чего дошло? Уж дети мне говорят: разводись,

мол, отец. Стыдно ведь им матери такой!

— И что же? — совсем тихо

спросил Петр Петрович, которого эти нежданные откровения ввергли, прямо таки, в

ужас. «Вот ведь как, — думал он, — мне и во сне такое не приснилось бы.