Роман о двух мирах

Когда он дошел до последнего куплета, тоска от потраченной впустую жизни, казалось, в полную силу проявилась в его тихом, дрожащем от отчаяния голосе:

Уйдем; она слезинки не уронит.Пускай любовь ненужная утонетВ бурлящих волнах, в ледяной пучине —В ее душе ответа все равно нет;Пойми же и жалуйся отныне:Она спокойно прошлое схоронит —Слезинки не уронит23.Невыносимая трагичность музыки и навевающий печаль дрожащий баритон были настолько трогательны, что я почувствовала почти облегчение, когда песня оборвалась. Я смотрела в окно, на фантастические узоры лунного света на садовой дорожке, но тут же повернулась и увидела на лице Зары восхищение.

К моему удивлению, она вышла из гостиной. Гелиобас откинулся на спинку кресла, скользя взглядом вверх и вниз по колоннам, а князь так и остался сидеть за роялем, лениво переставляя пальцы по клавишам, однако не извлекая из них звуков. Вошел маленький паж с письмом на серебряном подносе. Оно предназначалось хозяину. Гелиобас быстро прочел его и, встав, сказал:

– Придется покинуть вас на десять минут, чтобы ответить на это послание. Прошу меня извинить.

 – И с неизменно учтивым поклоном, что был неотъемлемой частью его хороших манер, он вышел из зала.

Я все еще стояла у окна. Князь Иван по-прежнему бездумно двигал пальцами по клавишам. Мы провели несколько минут в полной тишине. Затем он поспешно встал, закрыл крышку рояля и подошел ко мне.

– Вы знаете, где Зара? – спросил он низким, свирепым голосом.

Я взглянула на него с удивлением и легкой тревогой: он говорил, едва сдерживая гнев, а глаза странно сверкали.

– Нет, – честно сказала я. – Не заметила, как она выходила из комнаты.

– А я заметил. Она выскользнула, подобно призраку, или ведьме, или ангелу, пока я пел последний куплет песни на стихи Суинберна. Вы знаете Суинберна, мадемуазель?

– Нет, – призналась я, все больше дивясь его поведению. – Знаю только, что он поэт, как вы и сказали.

– Поэт, сумасшедший, любовник – все три ипостаси по сути одно, – пробормотал князь, сжимая и разжимая пальцы правой руки, на одном из которых, словно звезда, блестел алмаз. – Я часто задавался вопросом, чувствуют ли поэты то, о чем пишут, – например, испытывал ли хоть раз Суинберн тяжесть мертвенного холода вот здесь, – он легко коснулся своей груди, – и понимал ли, что везде должен тащить с собой этот труп непогребенной любви – до самой смерти и даже – Господи Боже! – после нее!

Я нежно коснулась его руки.

Мне было жаль князя: таким горьким и неистовым казалось его отчаяние.

– Князь Иван, вы взволнованы и расстроены. Зара не хотела обидеть вас, покинув комнату до окончания песни. Я совершенно в этом уверена. Она сама доброта, добродушие и мягкость в ее натуре.