\

Мало–помалу Кепфелл проникся уважением к Сантане, и она уже не нуждалась в том снисхождении, с которым он, случалось раньше. Обращался к миловидной дочери Розы — этой женщины, одновременно столь близкой и столь далекой от него, бессменной гувернантки этого немаленького жилища с тех пор, как сначала Памелла, а потом София ушли из него. Он попытался успокоить Сантану:

— Я уже встречался с моими адвокатами, которые будут оспаривать решение о выпуске его под честное слово.

— Как можно было, ведь он же убийца. Ненавижу его!

— Я понимаю тебя, Сантана.

— Бедный, любимый Ченнинг… Нет, я не забуду его, господин Кепфелл.

Никогда.

— Да, да, моя малышка. Но его не вернешь, он умер, моя девочка. Я хочу, чтобы ты знала: я сделаю все, что в моей власти, чтобы отправить этого монстра в тюрьму. Я даю тебе честное слово.

— Он убил Ченнинга! Он не имеет права жить!

— Да, Сантана. Мы оба любили Ченнинга. Но нужно также подумать и о Келли сегодня.

Все это время в двух шагах от них находился Филипп–можордом. Незамеченный ими, он искал повода, чтобы прервать это свидание. И он воспользовался паузой в их разговоре.

— Простите меня, господин Кепфелл. Все ждут вас. За вами танец с вашей дочерью.

Кепфелл растерянно посмотрел на Сантану.

— Я подойду позже, господин Кепфелл, со мной все в порядке.

Основное общество блестящей молодежи собралось внутри дома, притягиваемые, словно атомы к ядру, к великолепной паре. Он в костюме из белого льна, оттеняемого серо–лазоревой рубашкой. Может быть, несколько маловат ростом, но этот недостаток с лихвой восполнялся почти кошачьей гибкостью элегантного тела. Черты его лица были немножко тяжелыми, но само лицо сияло.

Келли же была воплощением изящества и грации. Золотой каскад ее густых полос оттенял нежное лицо, черты которого были необычайно тонки для обитательниц Юга. Простая блузка соломенного цвета составляла прекрасный ансамбль с длинной светло–оранжевой юбкой, выкроенной на индийский манер, цвет которой, казалось, озаряет все вокруг. Однако всеобщее любопытство вызывал, в основном, он.

— Келли, любовь моя, пойдем танцевать. Играют нашу песню, — Питер с неподдельным восхищением глядел на, девушку.

— Конечно. И наступлю на подол своего платья.

— Знаешь ли ты о том, Что ты самая великолепная девушка в мире?!

— Знаю, — смеялась девушка.

Это было кокетство, рассчитанное на публику."

"Питер Флинт был еще не очень хорошо известен в Санта–Барбаре, хотя все знали, что он вхож в дом к Кепфеллам. Он занимал довольно скромную должность преподавателя в местном колледже и оставался до настоящего времени в тени. А вот женитьба на Келли Кепфелл выводила его на сцену, принадлежащую богатым людям.