\

»

Одевшись, Джулия, весьма недовольная собой, тем, что ей на ум так некстати пришелся этот Гарри, о котором она хотела было позабыть, прошла на кухню и принялась взбивать омлет…

Глядя со стороны, жизнь Джулии Уэйнрайт вполне можно было бы назвать праздным, бесполезным существованием в условиях обеспеченности и довольства — впрочем, по большому счету праздной и бесполезной была жизнь большинства жителей Санта–Барбары. И, как ни странно, сама она, считая себя прежде всего современной, самостоятельной во всех отношениях женщиной, в глубине души согласилась бы с подобным утверждением.

Ее жизнь, от утреннею пробуждения до вечернего отхода ко сну, очень часто была подобна дряблой шелковой нити, ненатянутой и скручивающейся от отсутствия нужного напряжения.

Жизнь с ее множеством измерений теряла в подобных случаях одно измерение за другим; иногда самой Джулии казалось, что сновидения ее зачастую бывали куда более яркими, чем так называемая повседневная жизнь, чем бодрствование…

Но хотя таково было мнение и самой Джулии Уэйнрайт, сути дела это все‑таки не отражало, потому что при подобном рассмотрении брались в расчет только макроскопические обстоятельства ее одинокого существования, тогда как микроскопические, единственно действительно важные, оставались ей совершенно неведомы: ни один человек ничего не знает о микроскопической структуре собственной души, и, вполне естественно, что самому ему это никогда и не требуется.

"Дело в том, что очень часто за внешней вялостью ее каждодневного существования таилась постоянная напряженность всех ее элементов.

Но если бы хоть кто‑нибудь смог вырезать ничтожный кусочек из этой будто бы вялой и провисшей нити, то открыл бы в ней чудовищную энергию скрученности, судорожное движение молекул. То, что иногда и выходило наружу, привычно определялось словом «нервозность» — в той мере, в какой под этим понятием многие определяют затяжную изнурительнейшую войну, которую ее «я» в каждый данный отрезок времени принуждено вести со всем, что соприкасается с его поверхностью…

Однако, если это определение и подходило к Джулии Уэйнрайт, все же удивительная напряженность ее существования заключалась вовсе не в нервозности, с которой она иногда реагировала на те или иные случайности жизни, в чем бы эти случайности не проявлялись: запылились ли ее лакированные туфельки, кольцо ли давит на палец или кто‑то случайно оцарапал крыло ее новенького «олдсмобиля», — нет, дело было не в том.