Сходняк

 – Или знак тебе подать?!» Звук походил на тот, какой издает пакет из-под молока, когда его надует какой-нибудь гопник, а потом шарахнет по нему ладонью. На миг глаза их третьего противника во всю ширь распахнуло удивление, а потом его глаза стали быстро тускнеть из них уходила жизнь. Ну откуда ж он мог знать, что девочка сжимала в руках четырехствольную дуру, одинаково скрытно помещающуюся и в женскую ладонь, и в барсетку: из всех четырех стволов она и засадила со спины в брюхо. «А он рыжий, – механически пометил Карташ. – Был. А говорят, что рыжие везучие...» Пистолет, выпавший из его рук засадника, Алексей ногой зафутболил подальше и кринул:

– Гриня, как у тебя?

– Ништяк, – отозвался Петр.

Карташ быстро пробежал квартиру Таксиста, осмотрел, как давеча осматривал квартиру Юрки-алкоголика. Нет, никого, кроме этой троицы, больше не было.

Фу-у-у...

Закрыл входную дверь, толкнул застывшую Машу в сторону комнаты, где находился Гриневский (боевая подруга не могла оторвать застывший взгляд от умирающего, а тот все никак не мог отойти, его выгибало в агонии, крючило, он выплевывал кровь и слюну).

Гриневский уже приготовил своего клиента к разговору – тот сидел на стуле, руки сведены за спиной и обмотаны капроновым шнуром, лодыжки таким же шнуром примотаны к ножкам стула. Ба, знакомые все лица, как же это мы сразу не разглядели, кто к нам попал!

А попался не кто иной, как Михалыч, которого Карташ поименовал про себя отставным культуристом. Впрочем, немудрено было его сейчас не узнать – в каких-то джинсах и свитере, помнится, прислуживая на обеденном сходняке у Зубкова, Михалыч щеголял в смокинге и при бабочке...

– Сам будешь или мне? – спросил Алексей.

– Сам, – коротко ответил Петр, пряча в нагрудный карман фотографию, которую только что вынул из рамки, стоявшей на комоде.

Маша опустилась на диван, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Ладно, нехай проревется, решил Алексей, не каждый день случается человека замочить, пусть и полную гниду...

Таксист взял еще один стул, поставил его напротив пленника спинкой вперед, сел верхом, положив локти на спинку. И вперился взглядом в лицо Михалычу.

Михалыч, надо признаться, выглядел спокойно. Ну еще бы, когда такая глыба, как Зубков, стоит за твоей спиной! Он верит в агромадные возможности своего хозяина, даже, думается, смерть подручных не сильно его обеспокоила. Ведь положили рядовых шестерок, а его тронуть не посмеют, приберегут как ценного заложника – недаром ведь до сих пор не тронули. Бывают такие люди, которым трудно перестроиться и уловить серьезность наступившего момента, очень уж они привыкают к безбедовой жизни, к тому, что с ними ничего не случается, а значит – возникает сама собой такая иллюзия, что случиться и не может. Трудно Грине его будет сломать...