Стоунхендж

Только на Руси! Свиненок, которых сарацинам есть Аллах не велит, и аджика, что аж слезу вышибает, которой здесь вроде бы не место...

Томас кивнул невпопад, глаза были отсутствующие. Перед ним поставили блюдо с гусем. Над гусем, прорываясь в щели жареной корочки, поднимались струйки ароматного пара. На румяной корочке призывно блестели капельки, гусь на глазах грузно оседал, разваливаясь от своей сочной тяжести.

— Она могла бы попрощаться, — сказал он вдруг.

— А зачем? — удивился Олег. — Вы ж ехали, как кошка с псом в одном мешке.

— Все же...

— Она ушла, как принято у вас в Британии.

Не прощаясь!

Томас буркнул:

— Клевета. У нас так никогда не делают.

— Достопочтенный Шахрай, — спросил Олег, — а сколь безопасны дороги отсюда к северу? Ежели поехать через Типцы, а потом на Ляпцы?

Томас метнул быстрый взгляд на калику. Темнит калика. Или уверен, что среди слуг Шахрая есть тот, кто сейчас же доложит Тайным, какой дорогой они поедут? Потому сразу направляет в другую сторону?

Шахрай, ничего не подозревая, рассказал подробно, не забывая отправлять в рот жареных перепелок, горстями хватал лущеные орехи, запивал водопадами вина.

Рядом пили и ели старшие челядины, к хозяину обращались почтительно, но когда кувшины опустели наполовину, разговоры пошли между собой, беседа пошла бессвязная, разбились на кучки, про Шахрая забыли.

Шахрай раскраснелся, живые черные глаза блестели. Гости его слушали внимательно, в отличие от своих, и он в охотку развивал, судя по всему, свою любимую идею:

— Что бы там не говорили, а все войны из-за женщин. Вы помните, как было в Трое?

Олег наморщил лоб:

— Ну-ну, что именно?"

"— Когда греки осадили доблестный Илион, вспыхнули бои, город был взят в осаду, пошли бить тараны, начались пожары.

.. Когда стало ясно, что греки от своего не отступятся, что либо огромнейшее войско со всей Эллады погибнет, либо будет взята и разрушена Троя, а жители истреблены, то почтенные старцы, отцы города, велели подать пред их светлы очи виновницу войны — Елену. Раньше они ее еще не видели и склонялись к тому, что, мол, выдадим ее грекам, они ж приехали только за нею, и войну на этом закончим...

— Ну-ну, — подтолкнул Томас, заинтересованный.

— Понятно, что старцам, чья кровь была чуть теплее льда, красота Елены была до одного места.

А ее пороки уже известны. Так что можно было ожидать, что... Словом, расселись, как вороны... Нет, они все были в белом, и сами белые, как голуби. Ждали. Елена вошла в одну дверь, прошла, никого не заметив, через комнату, вышла в другую. И все...

— Почему?

— Ну, все делалось как бы невзначай, не осматривать же благородную... гм... пусть не совсем благородную, но зато очень красивую женщину как лошадь? К любой красивой надо относиться как к благородной.