Сахар на дне

— Ешь, — ставлю на стол горячий тушёный картофель с мясом и кладу пару помидоров рядом.

Бестолочь смотрит так, будто я надел костюм пасхального зайца. Розового. Но послушно берёт вилку и накалывает кусок, аккуратно стаскивает его губами и несмело жуёт.

— Не отравишься, — говорю уже спокойнее, а самому от этой картины хочется пойти и отжаться раз пятьдесят.

Но вместо этого я тоже беру вилку в тумбочке и присоединяюсь.

— Вкусно. Сам готовил?

— Тут нечего готовить.

— Я не знала, что ты умеешь.

— Ты много обо мне не знаешь.

Но того, что знаешь, уже с лихвой. Так что просто ешь, бестолочь, и поменьше болтай.

— Спасибо, — девушка вытирает губы салфеткой и встаёт. — Было правда очень вкусно, но мне надо идти.

— Ты же совсем ничего не съела. Сядь.

Хватаю её за запястье, намереваясь снова усадить на стул. Рукав кофты немного съезжает, и я замечаю длинную широкую лиловую полосу от запястья и до самого локтя. Это что ещё за чёрт? Похоже на глубокий шрам от ножа. Причём не очень старый.

— Что это? — спрашиваю, нахмурившись.

Бестолочь снова превращается в напуганного мышонка и пытается выдернуть руку. Нет уж, дорогая. Я держу крепко и жду ответа.

— Лёш, отпусти, — не поднимает глаз и начинает дрожать всем телом, что аж зубы тарахтят.

— Что с тобой произошло? — говорю, выделяя каждое слово и тяну девчонку на себя. — Бестолочь, я спросил!"

"Она поднимает на меня перепуганные, полные слёз глаза. И меня крушит обухом по голове. Это с ней сделал я. Не оставил этот шрам, конечно. Другое. Я сломал её шесть лет назад собственными руками. Она приехала в наш дом лёгкой и открытой девчонкой, с мечтами и стремлениями. А я своей ненавистью, а потом и больным влечением вытравил из неё всё это, превратив в запуганную бледную моль. И, кажется, она так и не оправилась.

— Я слушаю.

12

Рваный выдох рвётся наружу. Отпусти меня, прошу. Не заставляй вспоминать.

— Я слушаю, — сталь в голосе режет слух.

— Лёша, мне больно, отпусти.

Он медленно разжимает пальцы и отпускает, но смотрит требовательно.

— Это след от ножа, — сухие губы не слушаются, а воздух царапает горло изнутри.

— Это я понял. Только не говори, что ты пыталась вскрыть себе вены.

— Нет! Конечно нет, — меня удивляет такое его предположение. — На меня… напали. Чуть больше года назад.

Взгляд Шевцова темнеет, в нём бушуют такие эмоции, которые мне даже угадывать не хочется. Руки сжимаются в кулаки, а желваки натягиваются.

— Кто? — его голос сипит. — Как это случилось?

Я обхватываю себя руками и отворачиваюсь. Зачем он заставляет меня говорить об этом? Неужели не видит, что я не хочу? Или причинять мне боль так и осталось его излюбленным развлечением?

— Бестолочь, не заставляй меня спрашивать дважды.

Слышу его дыхание рядом с собой.