Тайга мятежников любит

Не знал Канторский и ошалевшие от страха чекисты, что их настигли крестьяне с безымянного хутора, разъяренные грабежом и гибелью сородичей. Ушел обоз, обиженные побежали в соседнее село, где распространили весть и нашли горячий отклик в сердцах земляков. Лошади паслись на лугу. Собрали все, что имелось, вооружились как могли, помчались в погоню…

Канторский бил навскидку, с обеих рук, понимая, что бежать бессмысленно – затопчут. Зырянов бросил карабин, выхватил автоматический пистолет Браунинга, стал выстреливать пулю за пулей.

Лошадь взвилась на дыбы, и тот, который без седла, покатился. Еще двое, срезанные Шлеером и Лещинским, эффектно рухнули в траву. Конь свалился на передние ноги, задрожал, извергая пену. Но критическую отметку уже прошли. Победный вопль огласил поляну. Чубатый казачок в заломленном картузе махнул шашкой, и Шлеер, разрезанный до таза, рухнул навзничь. Закричал от страха Зырянов, когда иссякла обойма. Его отбросил конь, хрустнул позвоночник под копытами. Лещинский добежал до кустов, но хлопнул выстрел из берданки, и чекист зарылся в колючки. На Канторского летели две оскаленные морды – лошадиная и человечья. Вислоусый крестьянин метнул кавалерийскую пику. Канторский уклонился. Вспомнил, как увертывался в иркутской охранке от офицерских кулаков, – прыгнул вбок, на руки, перекатился, подобрал выпавший «маузер», выпустил последнюю пулю в спину «улану» – и, что отрадно, попал. Второй кувырок – еще одна лошадь промчалась мимо. Он бежал к оврагу, цеплялся за жизнь, отчетливо понимал, что шанс из ста в его положении – непозволительная роскошь. Лошадиная тень уже накрыла. Он не выдержал, закричал. Шашка рассекла воздух, раскроила лобную кость. Последнее, что увидел Канторский, – горящие глаза безымянного землепашца…

Уцелевшие прыгали с лошадей. Кто-то выхватил из ездовой сумки плотницкий топор, подбежал к торчащему из рытвины ящику, долбанул по крышке, разрубив пополам.

Содержимое рассыпалось по земле. Крестьянин остолбенел, выронил топор. Груда ювелирных украшений, играющая в лучах заходящего солнца, смотрелась нереально. Как царский трон посреди сталеплавильного цеха.

– Мужики, да это же… – пробормотал «пейзанин», не видавший в жизни ничего ценнее бронзового колечка, и проглотил язык…"

"Его трясло, как утреннего кокаинщика.