Тайна центрального района

Вы, не я, — говорила она спокойно, не заламывая рук, но в голосе все равно слышалась подспудная, давняя обида.

Максим, ни слова не сказав, забрал документ. Мать, поколебавшись, вынула из сундука сверток. В нем оказались красивые, явно заграничные очки с зеленоватыми стеклами и деньги.

Оглядев пачку бывалых, промасленных рублей, Максим начал было:

— Куда мне столько?

Она оборвала:

— Бери. Лишние не будут. Идешь в парк — бери хлеба, как в тайгу, помнишь?

Максим, глядя на кучу вещей, взмолился:

— Я не дотащу.

— И носки, — не слушая, распорядилась она, — ноги в тепле надо держать. И еще.

Из сундука явились на свет замечательные, высокие ботинки. От сияния, исходящего от глянцевой крашеной коричневой кожи, даже светлее стало. Максим с благоговением осматривал толстую кожаную подошву, утыканную шипами, и даже с подковами на каблуке.

— Это мне? — уточнил он.

— Не беги далеко, — уже наставляла она, — в Калинин или в Ярославль, только не в село, не в деревню — ни в коем случае, где каждый чужак на виду. Понял?

— А вы, вы как же? — жалко спросил он.

— О, о нас вспомнил, — беззлобно подтрунила мать, — не переживай, Лидка не тебе чета, моя кровь, ни слова не скажет, хоть на куски режь. — Вдруг тихо рассмеялась: — Она и мне недавно лишь созналась, что тогда, когда ты болел, по ошибке, спросонья напоила тебя горчичной водой со спиртом…

Он не выдержал, хихикнул:

— Негодяйка Идка.

— Дурачок. Она за тебя в огонь и в воду.

— Это да…

— Разве от матери тебе в угоду отказаться не смогла. — И прервала саму себя: — Ладно, чего старое поминать. Пакуйся.

Бросив взгляд на термометр, заторопилась, и, надев робу, поспешила на пост, кренясь больной спиной набок. Снова заскрежетала об уголь лопата.

Максим быстро сложил то, что дала мать, в вещмешок, потом, поколебавшись, снял-таки сапоги, поднял одну стельку. Схватился за второй сапог, вырвал вторую. Отбил каблуки. Длинно-предлинно матерно выругался, негромко вроде бы, но мать услышала. Просунув голову в комнату, строго приказала прекратить порочить богородицу и прибраться:

— Что ты тут намусорил? А ну, бумажки прочь.

И Хмара, продолжая материться уже про себя, принялся собирать с пола разлетевшуюся газету, нарезанную, как для сортира.

…Она проводила сына вверх по лестнице, ничего, глубокая ночь, все кляузники почивают, никто не увидит, что пост оставила. Посмотрела последний раз, долго, запоминая, перекрестила медленно, размашисто, торжественно. Приказала:

— Ступай с Богом."

"Стояла недолго, смотря ему в спину, ведь переулок-то короткий. И все-таки увидела, как у самого уже перекрестка он обернулся и махнул рукой.