Тайная магия Депресняка

После двойной штопорной маголодии страж больше не вставал.

Бой завершился меньше чем за минуту. Первым телепортировал отважный карьерист Хаким, решивший, что его прямая обязанность поспешить с докладом к Лигулу. Следом за Хакимом слиняли и остальные, во всяком случае, те, кто был способен это сделать.

Арей снес все трофейное оружие в кучу и удовлетворенно обозрел пирамиду.

– Если забыть о том, что количество не всегда переходит в качество – недурственно. Победу можно назвать убедительной. Правда, я бы не слишком радовался.

– Почему?

– Это была не Черная Дюжина, а всего лишь рядовые недотепы из Канцелярии. Многие из них проливали кровь только в виде спецчернил. Не знаю, почему Лигул не послал Черную Дюжину. Но даже и при том у нас двое раненых.

Арей озабоченно посмотрел на Багрова и Улиту. Рядом с Матвеем сидела Ирка и держала ладонь на его ране, зная, что ее ладонь несет исцеление. Мамзелькина подошла и с любопытством заглянула в лицо Багрову."

"– Кто у нас туточки?.. Неужто хамоватый некромаг! Долетался? Подсобить, что ли, чтоб не мучился? – предложила она.

Ирка испугалась.

– Не надо!

– Да ладно, шучу я. Не мой клиент. Пускай пока подышит! – усмехнулась Мамзелькина.

– А что с Улитой? Серьезно ранена? – спросил Арей.

– Я не ранена. Я убита. В моральном смысле, во всяком случае, – отвечала Улита.

Ведьма открыла глаза и сделала попытку улыбнуться. Первым, кого она увидела, был Эссиорх, стоявший на коленях и бережно обтиравший с ее лица снег. Голова побаливала. Улите чудилось, что она лежит на карусели. Вокруг нее кружился мир, а с ним вместе и лицо Эссиорха. Не знаю уж отчего, но Улите это было безумно приятно. Хотелось жалеть себя, но вместе с тем не без ощущения триумфального внутреннего полета.

Улита снова закрыла глаза. Ей хотелось продлить мгновение до бесконечности, остановить его в духе дедушки Фауста, законсервировать в железной банке, как тушенку. Память, которая у ведьмы имела несколько гастрономический оттенок, сразу нарисовала ей эту тушенку, окольцованную по краям банки желтовато-белым жирком.

Улита протрезвела, и ей вдруг захотелось все испортить. Собственно, именно этим она и занималась два десятилетия своей жизни: каждый последующий день ломала то, что построила накануне.

– Вали отсюда, хомяк! – слабым голосом сказала она Эссиорху.

Эссиорх улыбнулся. Когда дело не касалось занудных рассуждений, какую резину нужно ставить на какое колесо, он бывал неглуп.

– Рад, что ты очнулась, – сказал он.

– Это я прекрасно себя чувствую? Я? Да я почти при смерти! – возмутилась Улита.

Она предпочла бы еще помучиться, чтобы Эссиорх ее утешал и уговаривал. Ужасно приятно было ощущать себя романтично умирающей на снегу, в объятиях возлюбленного, в окружении друзей.