Тагир. Ребенок от второй жены

Он достойный мужчина и никогда бы не опозорил чужую дочь и сестру.

До брака их отношения с сестрой Тагира были бы невинными.

Как и у нас с Тагиром.

Сейчас я как никогда желаю, чтобы мой муж поскорее вернулся домой. Нам стоит поговорить. И пусть он мне не поверит, но больше я не могу держать всё это в себе, вариться в котле страшных догадок становится смертельно опасным.

Надеюсь, что он выполнил обещание и повез рубашку на экспертизу. Это моя единственная надежда обелить священное имя брата.

— Госпожа Ясмина, вот вы где.

Сама не заметила, как подошла к комнате, там уже поджидала Фаина, тревожно прижимающая руки к груди.

— Что случилось? — нахмурилась.

— Господин Тагир в кухне. Ужин подан, только вас ждет, — к концу уже прошептала, практически теряя голос.

Я опускаю голову, чувствуя в руках кулон. Так и не выпустила за прошедшие часы его из рук. Это единственное, что сейчас связывало меня с реальностью.

Кивнула расторопной прислуге, спустилась вниз и шагнула в помещение.

Юсупов сидел, как обычно, во главе стола, смотрел вперед, сразу заметив мой приход. Он привстал, но я присела сама, прежде чем он успел дернуться к спинке моего стула. Замялся немного, потом занял свое место.

— Нам нужно поговорить, Ясмина, — начал без предисловий. — Наиля в больнице под охраной, больше тебя не потревожит. Завтра переезжаем в другой дом. Даю тебе день на сборы.

Его вопрос не застает меня врасплох. Опасения первой жены оказались верными, от нее избавились под благовидным предлогом. Но я молчу, на языке вертятся одни оскорбления.

— Динар сказал, что ты ударила Наилю, — заполняет тишину Тагир.

Это выбивает у меня почву из-под ног, лишает сил.

— Вступиться за жену хочешь? — спрашиваю зло, выплескивая обиду.

Не могу сказать правду, чувствуя себя слишком уязвимой при этом.

— Ударила, значит, за дело. Вот только раньше ты позволяла мне самому решать проблемы, — поджал недовольно губы.

— Научилась делать всё сама. Ты ведь не можешь. Какой из тебя муж, за себя отвечай, — резко отрезала его претензии.

Он молчит, глотает мои оскорбления, стискивая челюсти. Снова наступает безмолвная тишина, даже Фаина ни разу не зашла, видимо, чувствуя бурю и опасаясь, что ее зацепит.

— Так что с переездом? — не выдерживает, первым нарушает тишину.

— Что с рубашкой? — игнорирую его вопрос, хочу знать самое главное. — Если ты не собираешься восстанавливать справедливость, отдай ее мне. Если в тебе, конечно, осталось хоть что-то благородное.

Его челюсти поджимаются, а прочная серебряная вилка в руках гнется. Мои слова бьют пощечиной, отрезвляют его, маска мнимого спокойствия слетает с него мгновенно.

— Рубашка в лаборатории, — всё же отвечает, а я застываю, чувствуя, как кровь прилипает к лицу.