Твое имя

Там всегда нечисто было — чем ближе к Чернолесью, тем страшней, — ответил артист. — Всего и не упомнил, но вот из последнего. Говорят, в одном доме столько нечисти развелось, что она, эта нечисть, подчистую сожрала двух дюжих парней. Наутро даже косточек не осталось!

Мара перекинулась взглядами с напарником — уж не о них ли слухи? Правда, измененные до неузнаваемости, но понятно, о чем речь идет. Неужели наместник решил, что их съели без остатка?

— А еще говорят, девиц мертвых находили в Скире без счета. Вечером жива девица — утром мертвая лежит! — продолжал Вильям, пока товарищ осушал кружку с элем.

Слушатели загудели то ли одобрительно, то ли сочувственно и подлили эля теперь уже Вильяму. Мара нахмурилась: про девиц она ничего не слышала. Возможно, Вильям просто придумывает.

— Или вот что! Говорят, что хутор, что в самом Чернолесье стоял, подчистую вырезали. Взрослых, ребятишек — всех. Пришли на следующий день хоронить — а там нет никого! Одна окровавленная одежка валяется! — Бимер перешел на мрачный шепот, подавшись вперед, к слушателям. Те, напротив, отодвинулись.

— А куда же делись они? — спросил молодой мужчина.

— Видать, та тварина, что убила, потом вернулась и дожрала, — пояснил еще кто-то.

— Ага, — усомнился третий. — Только от кожурок почистила сначала, как картофан.

У Мары подкатил к горлу ком, она непроизвольно зажала рот рукой, догадавшись, что речь идет о хуторе Анхельме и гибели всех родных Эрла. Как хорошо, что она отослала его во двор и он ничего из этого не услышал.

Бьярн поднялся и протянул ей руку, помогая встать.

— Ты устала, птаха. Давай провожу тебя в комнату.

Вот что за человек! Не успел вернуться с того света, как давай быстрее командовать.

Но Мара правда чувствовала себя слабой, как цыпленок.

Рачительный Альф снял комнату на троих, справедливо рассудив, что если эти трое в дороге делили одну телегу, то не зазорно им будет ночевать вместе и на постоялом дворе. Мара привыкла к любым походным условиям. В конце концов, главное, что кровать делить не нужно — у каждого своя, остальное пустяки.

— Не буду мешать тебе, — сказал Бьярн. — Выспался. Присмотрю за Эрлом пока.

Ей хотелось отругать Бьярна — зачем поднялся так рано, что за глупый и никому не нужный героизм.

Но понимала: не послушается. Она и злилась на него, и в то же время радовалась: жив-здоров, а это главное.

— Ладно, иди… Ты чего?

Не уходит. Стоит. Смотрит. Огромный, как гора. Медведь — он медведь и есть…

Мара вдруг поняла, что они одни в комнате. Отступила, складывая руки на груди в неосознанном закрывающем жесте.

— Да что ж ты!.. Разве я обижу тебя!

Столько горечи в голосе, будто Мара его ножом полоснула. Стыдно стало ужасно. Он жизнь ей спас, а она…

— Бьярн…

Подошла, прижалась, обняла за шею.