Ты думал, я не узнаю

Составь список вещей, которые ты намерен оставить у себя. Я сделаю так же. И, естественно, нужно решить вопрос с квартирой.

Матвей опускает обмякшие плечи, словно сдавшись незримому давлению.

— Мне нчего ненужо, — проглатывая некоторые звуки, осведомляет он.

Я задерживаю на нем безэмоциональный взгляд и ощущаю подымающееся волной стремление бежать. От него. От тьмы, которая обволакивает его плотной пеленой. Она — тьма — немая, но отчетливая. Во мне разрастается тяжесть от вида его сутулой позы и безрадостных глаз, неотрывно глядящих в мои с печалью.

Да он лыком еле вяжет. И в таком состоянии сел за руль? Боже…

— Я очень хтел увидеть тебя, Варя, — несчастно признается Матвей. — Прсто увидеть.

Будь во мне живы чувства к мужу, я бы клацнула зубами, стиснула кулаки и крикнула: «Эгоист!». Пустилась бы в обвинительную тираду и не заткнулась, пока не излила бы на него весь до последней капли первобытный гнев, плавящий нутро. Я бы плакала и эмоционально жестикулировала, откликаясь всем телом на чудовищную боль от предательства. Я бы элементарно не сумела заставить свой голос и свое нутро бороться с разрывающей на части обидой в нерушимом молчании.

Матвей рывком набирает в легкие воздух и как на духу, без запинок и вполне внятно, проговаривает:

— Я ни на что не претендую. Хочешь забрать квартиру? Без проблем. Забирай. Машину? Пожалуйста! — бурный всплеск руками заканчивается тем, что он отшвыривает букет назад. — Можешь все забрать, Варя. Это не имеет смысла. Без тебя…

Надо же, какое душераздирающее зрелище.

— Ты хоть представляешь, как жалко выглядит твоя попытка никому не сдавшейся щедростью заслужить баллы благосклонности? — осудительно качаю головой. — Не строй из себя мученика, Матвей. Давай расстанемся, как взрослые и цивилизованные люди. Я не нуждаюсь в подачках. И не хочу прослыть мымрой, отжавшей у мужа последние трусы, хотя, чего греха таить, периодически задумываюсь об этом. Как и том, заслуживаешь ли ты после того, что натворил, моей честности."

"Однако себе изменить я не в силах. А иногда было бы полезно засунуть поглубже в одно место эту «правильность». Гармония с собой важнее всего прочего. Раньше стремления к лучшему сводились к дочери, ее благополучию, и к нашей троице, как семье. Имелся предельно ясный смысл, и сейчас я понимаю, как легко было следовать ему. Жить вообще было просто. Потом остались мы с Матвеем; смысл утратил очертания, и жизненный навигатор вышел из строя. А теперь есть только я на выжженном поле, которое предстоит облагородить и взрастить на нем новый смысл. Так какая польза для меня в саморазрушении через злость? Я не хочу войны. Я хочу, чтобы мне стало легче.

Я хочу для себя благополучия.

— Это случилось только раз.