Чехов. Книга 4

— Чтобы место свое знала эта дамочка, — как ни в чем не бывало заявила Мира. — Я законы знаю. Все жалобы проверяют. На них должны реагировать.

— Для чего вы это делали?

— Я за порядком слежу в этом доме. И во дворе, — насупилась женщина. — Надо мной жила со своим мужем одна арфистка. И я добилась, чтобы она со своим инструментом поганым и мужем визгливым убралась отсюда.

— Вы не любите музыку? — я откашлялся.

— Арфа тяжелая, — очевидно не в первый раз пояснила Мира. — И она могла продавить пол и согнуть балку.

Я невольно посмотрел наверх, оценив высокий потолок с лепниной, густо замазаный побелкой.

— А на третьем этаже жил мерзкий старик, который постоянно кашлял. Я выяснила, что он был репрессированным. И какое-то время провел на каторге. И терпеть его кашель я не собиралась. Он принес мне с десяток справок о том, что легкие у него чистые, а слабость в них астмическая. Но меня не проведешь, — Мира злобно усмехнулась. — Я выжила этого убогого чахоточного.

— И куда он съехал?

— В богадельню, наверно, — безразлично отмахнулась женщина. — Свою квартирку он продать не может.

Жилье наше за городом значится. У нас весь дом не частный, а принадлежит империи.

— Ясно, — внутри меня все заледенело от омерзения.

— И этот Щукин мне сразу не понравился. Ходил со своими газетенками и не оставлял их внизу.

— Так на крышках почтовых ящиков замочки, — напомнил я.

— Это я повесила, — довольно отметила хозяйка квартиры. — Чтобы никто не додумался кидать всяческий мусор.

— К вам нельзя зайти без домофона, — рассеянно заметил я.

— Мерзавцы найдут возможность, — ожесточенно заявила Ромская и вновь стукнула себя по колену, тотчас скривившись от боли.

При этом ее лицо приобрело странное страдающее выражение, которое тут же сменилось на злорадное.

— Так что же сделал Щукин? — вернулся я к прежней теме.

— Он таскал мне письма. Много писем. Эти гадские, свернутые в квадраты записки, так их обычно складывают в острогах.

— Так письма были оттуда? — я уже не мог притворяться, что пью чай, и отодвинул чашку.

— И с каторги, — добавила женщина и скривила губы. — Поначалу я подумала, что это какая-то глупая шутка. Но потом поняла, что письма настоящие.

— Их вам слали каторжане и сидельцы?

— Именно, — глухо подтвердила Мира. — И не один десяток. Больше сотни мерзавцев писали мне всякое.

Мне подумалось, что кто-то мог узнать адрес бывшей надзирательницы и начать ей угрожать.

— Они вас напугали?

— Нет, — без тени сомнения отмахнулась женщина и поднялась с кресла. — Сейчас покажу."

"Она вышла в прихожую и вскоре вернулась, держа в руках большую обувную коробку, обернутую бечевкой. Сняла веревку и откинула крышку.