Вдова его величества

Возможно, вам захочется присоединиться к сыну. Или вообще проведать своего мужа.

– Ты… – тетушка откровенно побледнела. – Ты не посмеешь.

– Что именно? – и улыбка.

Улыбка располагает людей. А потому стоит улыбаться, даже когда говоришь неприятные вещи. Особенно когда говоришь неприятные вещи.

Отец вот улыбался всегда. На свадьбе. Напутствуя вечером. Позже, когда руки резали, втирая в них особый порошок, и даже тогда, в Королевской башне, зачитывая обвинение.

– Ты пожалеешь, – тетушка Лу быстро взяла себя в руки. – Возможно, там, в колониях, тебе было позволено многое, но здесь другой мир.

– Буду, – пообещала она.

А вечером, переодевшись в тонкую сорочку – не шелк, он до сих пор вызывал неприятные воспоминания, но обыкновенный батист, – Катарина забралась на подоконник. Она просто сидела, разглядывая розу и думая… обо всем и сразу. О том, что было.

Та жизнь вдруг стала казаться какой-то ненастоящей, будто все происходило не с ней, не с Катариной. Она закрыла глаза, прислонилась спиной к камню и пропустила момент, когда стала вдруг не одна.

– Замерзнешь, – произнес кто-то весьма ворчливо, а когда Катарина дернулась, ее удержали. – Или свалишься.

Кайден подтянулся и забрался на подоконник, сел, свесив ноги над пустотой, и протянул Катарине еще одну розу. Красную.

– Мне кажется… – Катарина розу приняла, потому как та выглядела удивительно хрупкой. Темные, почти черные лепестки от прикосновения дрогнули и разошлись, обнажив более светлую сердцевину. – Это не совсем прилично.

– Что именно? – Кайден поерзал, устраиваясь поудобней, и вытащил из-за пазухи сверток, который положил между собой и Катариной.

– Заявляться вот так…

И странно, что защита его пропустила. И надо бы позвать кого, хотя бы ту же Джио, которая должна быть рядом, но, как всегда, исчезла, предоставив Катарине право решать самой. И за это право Катарина была одновременно и зла, и благодарна.

Она… она никогда и ничего не решала сама.

А Кайден меж тем сверток развернул.

– Извини, сегодня с твоим трупом без ужина остался, – сказал он вполне светским тоном, будто бы и не сидели они вдвоем на подоконнике, будто и не простиралось под ногами темное море плюща, будто солнце не догорало, расцвечивая небо алым и желтым, и самую малость – розовым.

– Я тоже, – сказала Катарина, решив, что если он начнет приставать, то она Джио позовет. А если не начнет… они ведь не делают ничего дурного. Сидят вот. Беседуют.

– Почему?

– Аппетит испортили.

Ужин подали в комнату, но аппетит и вправду исчез, а с ним и желание делать что-либо, сменившись столь знакомой уже апатией.