Вдова его величества

– Кто? – Кайден поправил полупрозрачные ломтики копченой рыбы, которые пахли так одуряюще, что перешибали аромат обеих роз.

– Да… неважно.

– Хочешь, я его убью?

– Его?

– Могу и ее, но женщин все же предпочитаю не трогать."

"Под рыбой виднелось масло, а ниже – крупные куски свежего хлеба. И Кайден раскладывал веточки петрушки нехитрым украшением. Он протянул бутерброд, и Катарина приняла, осторожно.

– Не надо убивать. Его я выставила из дома, но, боюсь, тетушке моей не понравилось. Почему-то она решила, что я просто обязана выйти замуж за кого-то из кузенов.

А я вообще замуж не хочу.

– Почему?

– Уже случалось бывать, – Катарина натянула рукава домашнего халата, прикрывая узоры. Пусть в спокойном состоянии они и не были видны, но все равно Катарина стеснялась. Пожалуй, стеснялась больше, нежели нынешнего своего домашнего обличья. – Ничего там хорошего нет.

– Чай будешь? Правда, сладкий очень. Я сладкий люблю. А Дуглас ругается, говорит, что мужчины должны пить горький.

– Буду. – Хлеб пах хлебом, крошки посыпались на ладонь, и Катарина втянула их, как любила делать в детстве, которое вдруг взяло и ожило, ибо только в детстве возможна столь вопиющая беспечность.

 – Я тоже сладкий люблю.

– Тебе можно.

– Спасибо, – она подвинулась и нерешительно спустила ногу, коснулась тугой лозы, и листья щекотнули кожу. – Если упаду, ты меня поймаешь?

– Непременно.

Листья шелестели.

А во фляге булькал чай, темный и горький, щедро приправленный медом и оттого ароматный. Пить приходилось из фляги, передавая ее друг другу. И было в этом что-то донельзя неправильное. Куда более неправильное, чем просто это вот сидение на подоконнике.

И тишина слушала их.

И Катарина наслаждалась что тишиной, что чаем, что бутербродами, которые сейчас были куда вкуснее перепелов и гусиного паштета. Но все хорошее имеет обыкновение заканчиваться. И Катарина вздохнула, слизала с пальцев последние крошки и попросила:

– Расскажи мне.

– О чем?

– Не знаю. О чем-нибудь… о доме. Тебе ведь доводилось бывать здесь раньше?

И Кайден кивнул.

– О хозяйке его. О своих родителях. Или о детстве… мое вот было таким… не знаю. Никаким. Вспоминать не хочется.

Катарина обняла себя и вовсе не потому, что стало вдруг холодно.

Но на плечи вдруг упал теплый дублет, от которого опять же пахло медом. И молоком? Определенно.

– Тогда не вспоминай, – разрешили Катарине, а еще дотянулись, потрогали волосы. – Они такие мягкие… извини.

– Ничего. Я думаю обрезать.

– Зачем?

– Так… возни много. И мыть тяжело, и расчесывать. И вообще…

Опустевшую флягу она вернула хозяину. А тот вдруг сказал:

– Когда-то там, у пруда, росла земляника… нет, в лесу ее и без того полно, но здешняя была особенно крупной. Каждая ягода с соверен.