Вдова его величества

И невероятно сладкой…

Катарина слушала. Она подтянула ноги к груди, положила руки на них, а голову на руки. И золотые косы спустились на подоконник, маня близостью своей. Она вся была здесь и рядом. Такая… Неправильная.

Ни с одной женщиной он не разговаривал про землянику. В сущности, глупость неимоверная, если подумать, лучше было бы говорить о Катарине. Женщинам нравится слушать о том, какие они чудесные, а Кайден вот про землянику.

Крупную. Круглую. Такую близкую и далекую, потому что забор стоит, да и бабушка запретила ему заглядывать к соседям. Впрочем, он тогда не слишком был готов к запретам.

И ушел бы, если бы не данное слово. Слово держало в доме куда надежней оков, но вот спасти соседей от Кайдена способно не было. И через ограду он перемахнул, и до пруда добрался. И плескался прямо в одежде, а потом, валяясь на берегу, собирал ягоды.

Тогда он начал примиряться с новой этой жизнью.

– Твоя бабушка меня нашла… грязного. Весьма грязного, – он улыбнулся сам себе, и Катарина тоже, хотя вряд ли действительно представляла, насколько он был чудовищен. Помнится, в пруду водились и жирные лягушки, которых Кайден ловил исключительно в исследовательских целях.

Как раз подсмотрел, как деревенские мальчишки этих лягушек надували через соломинку…

Нет, такие подробности Катарине, пожалуй, знать не стоит.

– Я думал, она будет ругать. Меня тогда часто ругали. А она сказала, что моя бабушка огорчится, если я вернусь домой в подобном виде. И предложила сопроводить ее…

Она была очень высокой. И светлой.

Светлая кожа. Светлые волосы, убранные в простую прическу. Светлое платье, на котором грязь оставляла следы, но леди будто не замечала их. Она приняла руку Кайдена, который в свои одиннадцать был куда выше обычных детей, а он вдруг понял, что должен вести себя соответствующе.

И даже шкурой ощутил, что на самом деле означает странное это слово.

– Она отмыла меня. Нашла одежду. А потом мы пили чай, и впервые это не казалось пыткой…

– Чаепитие?

– Ага, – Кайден качнул ногой, распугивая мелкую мошкару. – Эти все чайнички, кофейнички, чашечки, которые в руках ломались. Правила… жуть.

Она хихикнула.

– Я был настоящим бедствием, но… у них как-то получилось. У моей бабушки и вашей.

– Я ее не знала.

Показалось, что Катарина хотела добавить что-то еще, но в последнее мгновение сдержала себя.

И, вытянув ногу, коснулась темного листа. Нога была длинной. Узкой. И белой. С аккуратной стопой и крохотными пальчиками. Катарина покачивала ею, и плющ шелестел, а Кайден совершенно позорным образом не способен был отвести взгляд от этой ноги."

"И что в ней, если подумать, особенного? Он видал куда более длинные. Изящные. Интересные.

Но до этого момента особых чувств в нем чужие ноги, сколь бы прелестными они ни были, не вызывали.