Волчья песнь

— О, не переживай, — заверила она. — Он свое тоже получит. Это я могу тебе гарантировать.

— Ты засранец, — пробормотал Крис. — Худший Альфа на свете.

Робби зарычал на него.

— Но ты, — Джесси с силой ткнула меня пальцем в грудь. — Это все твоя вина.

— Это как же я виноват? — поинтересовался я слегка задетый ее обвинением.

— Оборотни! — крикнула она мне.

— Да, — ответил я. — И вообще-то прошло уже полгода с тех пор, как ты о них узнала. Почему ты делаешь это именно сейчас?

Джесси моргнула, глядя на меня.

— Мне требовалось время, чтобы все обдумать.

— Ладно, — вздохнул я.

 — И теперь, значит, процесс обдумывания завершен.

— Оборотни, — повторила она.

— Оборотни, — согласился я.

— Ты знал. Все это время.

— Не все время.

— Ага, — поддержал Рико. — Всего лишь почти все время.

Джесси снова ткнула меня в грудь, когда я уставился на Рико. Он только подмигнул мне.

— Ты один из них? — потребовала она.

— Нет, — медленно ответил я.

— Значит, ты человек.

— Нет, — сказал я еще медленнее.

— Что, мать твою, это значит?

— Это значит, что я не совсем…

— Ты меня укусишь? — спросила она.

— Ты не возражала, когда мы с тобой были вместе…

— Нашел время, Окс!

— Точно, — поспешно согласился я.

 — Я все еще не очень хорошо умею шутить. Как и выбирать подходящее время для таких шуток.

— Ты не можешь меня укусить!

— Я и не собираюсь! Я не оборо…

— Но ты — нечто.

У меня разболелась голова.

— Не настолько, чтобы изменить тебя.

— Ты изменил моего брата. Он говорил мне. Сказал, что теперь чувствует тебя. Что он часть тебя и твоей… стаи, — последнее слово она выплюнула, будто ругательство.

И да, тут она меня, конечно, подловила.

Вот дерьмо.

Джесси ткнула меня в грудь в третий раз.

— Ты мне все расскажешь.

— Прямо сейчас? — спросил я, стараясь не заскулить. Я был чертовым Альфой. Почему же она командовала, что мне делать?

— Именно. Сейчас же.

Так я и сделал.

Это заняло несколько часов. И, может, на некоторых моментах я запнулся (а про другие умолчал, потому что, хотя и прошло уже два года, воспоминания о смерти Томаса и моей матери все еще оставались настолько острыми, что о них можно было порезаться), но при этом старался рассказать, как можно больше. Чувствуя себя обязанным Джесси за все то дерьмо, через которое заставил ее пройти с тех пор, как мы познакомились.

Надо отдать ей должное, она редко перебивала, и только тогда, когда чего-то не понимала, и нуждалась в дальнейших объяснениях. Чем дольше я говорил (больше, чем когда-либо в жизни), тем тише она становилась.

По окончании моего монолога Джесси долго и внимательно смотрела на меня. Горло болело, поэтому я ничего больше не произнес, ожидая, пока она решит, что же делать дальше.

— И все это на самом деле произошло? — наконец спросила она.

— Да.