Все лгут

– Не знаю, смогу ли, – ответила я, остановившись, потому что Казимир загородил узкую тропинку передо мной.

– Конечно сможешь."

"– Может быть, – я сделала шаг вперед, чтобы он подвинулся в сторону. Но он остался стоять, засунув руки в задние карманы джинсов и ухмыляясь.

Я попятилась.

– Будет круто, – продолжал он. – Много выпивки. Может, немного покурим.

Я взглянула на него, слегка сдвинув брови. Неужто такой кадр, как Казимир, курит траву?

– Мне пора, – сказала я, делая шаг в сторону зарослей черники, чтобы обойти его. Черника путалась в ногах, под моей тяжестью одна веточка сломалась и хлестнула меня по икре.

Казимир отступил с тропы в сторону, снова оказавшись прямо у меня на пути.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, падал на его бесцветные волосы.

– Можешь подвинуться? – попросила я.

– Если ты пойдешь.

Я пожала плечами.

– Хорошо, – солгала я.

Он торжествующе ухмыльнулся.

– Начало в девять.

– Окей.

Я и не думала туда идти, мне совершенно не вперлось тусить с Казимиром и его закадычными приятелями. Но стоило в ту пятницу вернуться домой из школы, как папа снова завел свою шарманку про математику с химией.

– Если ты не стать как следует учиться, по медицинской стезе ты не ходить, – успел он выдать, пока я стаскивала косуху и снимала кроссовки.

Мне не нравилось, когда папа говорил по-шведски. Все его ошибки чертовски резали мне ухо. Папа говорил на этом языке гораздо хуже, чем я. Разумеется, я понимала, что в совершенстве овладеть языком, если ты не вырос рядом с родителем, который на нем говорит, невозможно. Но за каким чертом ему было разговаривать по-шведски со мной? Только лишь потому, что рядом была Мария?

Пока мы жили в Париже – пока были живы мама и Сильви, он был самым идеальным папой. Он особо никуда не вмешивался и был крут – стильно одевался, никогда не гундел про школу. А когда он о чем-то говорил, это звучало умно и компетентно, вне зависимости от темы разговора. Он ведь знал очень много о науке, политике, музыке, и это было заметно. Но стоило ему начать говорить по-шведски, это звучало… да как бы это сказать… глупо. Если честно, он казался тупым.

А мне совсем не нравилось, когда папа казался тупым.

– Прекрати гундеть, – бросила я, покосившись на Марию, которая из кухни неотступно следила за нами взглядом.

– Ты сменить тон. Будь добра выказывать мой уважение, да?

– Только когда ты начнешь уважать меня.

Вниз по лестнице вприпрыжку спустился Винсент, прыжком преодолев последние три ступени и с грохотом приземлившись. Его рыжие волосы стояли дыбом, когда Винсент бросился меня обнимать. Он весь вспотел – я почувствовала, что под футболкой кожа у него влажная.

– Привет, хороший мой! – сказала я, усаживаясь на корточки, и погладила Винсента по голове.