Все лгут

Она задрожала, а глаза мгновенно наполнились слезами.

– Переехать из нашего дома? – прошептал он.

Я ничего не ответила.

– Нет! – завопил Винсент. – Нет-нет-нет!

Затем он изо всех сил ударил меня по лицу все еще мокрой рукой.

– Ай! Что ты такое делаешь? Драться нельзя!

Щека горела от удара. Наверное, это случилось потому, что я не подумала, прежде чем ответить ему. Или он был в шоковом состоянии – ведь раньше Винсент никогда не поднимал на меня руку.

– Это не моя вина, – отрезала я. – Самир должен винить в этом только себя. Во всем, что произошло, только его вина.

В тот же день Самир снял в субаренду однушку в Сульне. Квартира стоила безбожно дорого, но зато расположение было весьма удобно. К тому же совсем рядом с его работой.

К вечеру он уже сложил самое основное в два больших ящика, которые хранились у нас в кладовке.

Я наблюдала, как он складывает одежду, туалетные принадлежности и книги. Воспоминания обступили меня. Мне вспомнилось, как мы занимались любовью на диване в вечер нашего знакомства и страсть затмевала все вокруг. Как росла между нами взаимная нежность, потом – доверие, а затем и желание полного единения. Желание сказать миру слово «мы». На моей сетчатке, словно кадры кинохроники, промелькнули воспоминания о нашей свадьбе – то самое нелепо дорогое платье, заливистый смех Винсента, полный любви взгляд Самира. Солнце, освещавшее верхушки сосен, и море, дающее и забирающее, которое лениво раскинулось до самого горизонта.

Мы не были многословны.

Винсент сидел в комнате и играл в приставку, не пожелав спускаться. Самир накрыл ящики крышками и поднял на меня беспомощный взгляд.

– Ну что ж, – проговорил он.

– Н-да, – произнесла я.

– Я поехать. Можно мне забирать оставшиеся вещи потом? Ты не против?

– Не против.

Он вынес ящики в прихожую, и я пошла вслед за ним.

– Вот еще что. Винсент. Могу я иногда заходить его проведать?

– Само собой.

Самир надел парку и кроссовки, в которых обычно выходил на прогулку.

– Что ж, – повторил он, открывая дверь.

– Увидимся, – сказала я.

Затем дверь за ним закрылась, и в доме снова зазвучала тишина."

"Чуть позже тем же вечером, едва я успела поставить в духовку рыбную запеканку, раздался телефонный звонок.

Это была Амели де Вег, мать Казимира, которая жила в усадьбе Кунгсудд.

Амели была женщиной лет пятидесяти, крепкого сложения, с вьющимися белоснежными волосами. Она обычно громко смеялась. Амели всегда мне нравилась, хоть папа порой и называл ее избалованной аристократической телкой.

Амели не работала – по крайней мере так, как большинство обычных людей представляют себе работу. Однако она была членом тысячи различных объединений и вела множество благотворительных проектов, почти как мать Тома.