Живой журнал

И я, пользуясь моментом, откровенно разглядываю её округлую грудь, упруго натянувшую тонкую ткань сатина. Такая грудь отлично смотрится и без белья. Взять бы её в ладони, прижаться к ней ртом и оставить два мокрых следа на полупрозрачной ткани. Так, чтобы белая ткань стала совсем прозрачной, а в синих глазах Самойловой заискрилось желание. Поднимаю на Иру красноречивый взгляд и вижу, как смущённо заметались её глаза и заалели щеки.

— Что, — ехидничаю я, — вторая половина моего воспитания тоже к разбойникам ушла?

— Нет, к вождям краснокожих! — Самойлова злится и, как школьница, одёргивает блузку, чтобы ткань больше не льнула к телу, да ещё и руки складывает на груди.

«Господибожемой, как будто в броню оделась…»

— …знаешь?

— Ир, что, прости? — отвлёкся я от своих нечестивых мыслей.

— Ты что, оглох?

— Нет, ослеп от твоей красоты. Так что ты там пробубнила?

— Андрей, — вспыхнула Ира, — повторяю свой вопрос: откуда ты обо мне столько знаешь? Говори, или я в полицию сейчас позвоню. Там много специалистов по таким вот независимым юрисконсультам в тренировочных штанах… бегающим по утрам с визитками.

«Угроза? Или намёк на то, что, если я её трону, то дело для меня плохо кончится?.. Ну-ну, мечтай…»

Я хмыкнул. Между тем, думая, что сразила меня этой «смертоносной» стрелой наповал, самоуверенная Красная Шапочка с изяществом прима-балерины Большого театра надменно отставляет правую ножку в третью балетную позицию и победоносно смотрит на меня. В ответ мне тоже очень хочется поддразнить её. Например, прочитать ей пару подходящих к случаю эротических танка Рубоко17. Но я сую руки в карманы и приваливаюсь к кирпичной стене своей белой прихожей.

Кошусь на свои «Swatch». Прошло всего пять минуты, и «диклофенак» ещё не работает. Одним словом, ни рояля у меня в кустах, ни Сочи на прикупе.

«Ладно, Ира, давай ещё поболтаем с тобой. А там и обезболивающее активизируется.»

— Слушай, Ир, оставь пока мои тренировочные на мне хорошо? Скажи-ка мне лучше вот что: почему это я тебе не нравлюсь, если ты при нашем первом знакомстве называла меня «сладким»?

— Тебе давно не четырнадцать лет, Андрей, и ты давно уже не «сладкий» … И, кстати, Исаев, а что тебе, собственно говоря, от меня надо? Зачем ты ко мне вернулся? И почему — сегодня? Я, между прочим, за тобой не посылала.

 — Последнее сказано Самойловой поистине барским тоном. Мне сразу хочется на лбу себе написать: «Дворовый, тридцати двух лет. Трудолюбив, да и недужит редко». В оригинале я такое у Минаева читал, в его незабвенном «ДухLess». И я ловлю себя на мысли, что я уже не на шутку завожусь от тона превосходства Иры. Похоже, Самойлова пытается столкнуть наш разговор в эмоциональную область.