Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

Усилием воли он сбрасывал с себя оцепенение, видел сосны, но они не качались стройными мачтами, а рыхлели в стволах — застилало глаза туманом.

Залилась радостным лаем на подворье собака. Почему раньше голос ее не слышал? Насторожился Леха, выкинул вперед тело на мосластых локтях. Отозвалась скрипом калитка. Не показалось ли?

Совсем дотаивало в кровавую полоску закатное солнце, густел мрак, и вот сейчас в этом расплывчатом вечернем мареве по машинной колее шел в сторону Лехи человек. Уловил широкую патронташную опояску, темный ствол за плечами стеганки. Крутилась у ног идущего собачонка, засиделась на цепке.

А Крест решался: он ли, дядька Савелий, или чужой кто? Не мог в серости сумерек признать забытое временем лицо.

Радостное предчувствие и осторожность слились в нем воедино, таиться ли дальше, подать ли голос — решать в секунду. А человек уже приблизился к лесу, привычно зашел под его зеленый шатер.

Крест, наконец, принял решение, не подыхать же на стылой земле, оттолкнул рюкзак за ствол сосны, рывком подался к идущему человеку и закричал:

— Эй-й!

Не закричал, как ему хотелось. Застыли басистые нотки где-то внутри, и крик получился стонущий, по-детски жаловливый.

Но человек с ружьем его услышал, навострилась и собачонка, готовая броситься на странный звук.

— Кто там?

И Крест увидел, не мог не заметить, как медленно стало сползать с плеча ружье. Но он уже знал, догадался, что это дядька его, свершилось то, чего ждал все эти дни.

— Дядька Савелий, я это, Лешка Савин, племяш твой. Неуж не признаешь?

Продирая на палых ветках брюки, он вскинулся к дороге. Наверное, вид его был настолько страшен, что собака встретила его злобным рычанием, а Савелий так и остался стоять на дороге, готовый в любой момент наставить на Лехину грудь черный ствол ружья.

Минуту длилось узнаванье. А следом для Лехи наступила темнота...

Очнулся Крест оттого, что какая-то теплая вязкая жидкость проникла ему сквозь разжатые зубы и медленно покатилась в горящее тело. Взметнулся с лежанки. И разом вспомнилось последнее. Тащит Савелий его, бормочет что-то. Косматится рядом давно не стриженная голова: волосы, борода, усы — сплошная чернь, пронизанная редкими льняными нитями.

Он и сейчас нашептывает какие-то слова, может, заклинает Лехину болезнь.

В руке у Савелия большая деревянная ложка. Несет от нее ядреным вонючим запахом.

— Что это, дядька Савелий?

— Не вороти нос. Пару раз вывернет наизнанку, потом сам припрашивать будешь.

Он, видимо, был доволен, что налились сознательным светом Лехины глаза."

"— Это, мил племяш, целительное снадобье от всех болезней, от коих врачишки излечить не могут. Для нутра — первейшее лекарство. Хоть от жара, туберкулеза или разных там плевритов. Барсучье сало, сготовленное по особому рецепту.