В ритме сердца

Для той, кто никогда не пьёт, ты очень даже неплохо справилась, – вместо своих мыслей довольно произношу я, вовсю упиваясь её очаровательной свирепостью.

– Теперь мы можем ехать? – нервно отбрасывая белокурые волосы назад, Николина пробегает тонкими пальцами по ямочке ключицы к шее, напоминая мне о недостающем компоненте, без которого ни одна уважающая себя леди не выходит в свет.

– Ещё нет. Я хочу внести в твой образ завершающий штрих.

– Что ещё за штрих? Разве не хватает того, что со мной уже сотворили? – укоризненно спрашивает она, порывистым жестом руки указывая на результат своего преображения.

 – Рейчел сегодня весь день меня драила до блеска, словно я какой-то испачканный сервиз.

– Прекрати уже ворчать в ответ на каждого моё слово и подойди к окну, – требую я, знатно подустав от её показного протеста, и с помощью планшета переключаю природный пейзаж на опцию зеркала.

– Эти окна, что ли, могут показать всё, что угодно? – с проступающим сквозь недовольство удивлением интересуется Николина, касаясь ладонью поверхности пиксельного стекла.

– Почти всё. – Достаю из внутреннего кармана пиджака ювелирный футляр и встаю за её спиной.

 – Приподними волосы.

Ощутив меня своим телом, Николина тут же порывается отстраниться, но столкнувшись в зеркале с моим цепким взглядом, напоминающим, что я больше не собираюсь повторять дважды, она мгновенно отметает эту затею и выполняет мой приказ: с демонстративным несогласием в лице перекидывает густую копну светлых волос на одну сторону и слегка придерживает её в воздухе, открывая моему взору свою изящную спину, покрытую предательскими бусинками мурашек.

Вынимаю брильянтовое колье и, пока надеваю его на девушку, наблюдаю, как бешено пульсирует венка на её тонкой шее. Облизываю пересохшие губы, в то время как зверь внутри меня кривится в оскале, мечтая прокусить её гладкую кожу своими острыми клыками, чтобы ощутить солоноватый вкус столь желанной крови.

Тихо вздыхаю и с трудом перевожу взгляд на наше цифровое отражение. На фоне меня Николина кажется ещё меньше, беззащитней и в сто крат невинней, чем есть на самом деле. Умелому макияжу не удаётся скрыть ни лёгкий румянец на её щеках, ни крохотную родинку, что продолжает бесстыдно притягивать моё внимание, напрочь парализуя волю.

Но самое сильное наслаждение мне приносит наблюдение за переменами в её боевом настрое: она замирает, но на сей раз не от страха или сопротивления, а в восхищении перед великолепием бриллиантов; волевая складочка между бровями постепенно разглаживается; поджатые, мягкие губы приоткрываются в немом изумлении, а собственное пламя в глазах разбавляется восторгом от игры света драгоценных камней.