(без) Право на ошибку

И знал, что даже после всех возможных апелляций сумею сделать так, как я хотел. Но подробности произошедшего заставляли ее хмуриться. И, похоже, сопереживать Насте.

Я перевел взгляд на Горильского и удовлетворенно замер, упиваясь ужасом и безысходностью, которые застыл в его глазах. Да-да парень, теперь ты знаешь, что я не выпущу тебя за то, что ты сделал. Я буду мстить до последнего при любом раскладе. Не только я буду наказан, но и ты. Потому что дело не только в деньгах.

Дело вообще не в деньгах, не так ли, Артем?

Он заметил, что я на него уставился, и посерел, прочитав, видимо, на моем лице приговор, который прозвучал гораздо раньше, чем его озвучил суд.

А я уже снова смотрел на Настю. Ей не нужна была моя поддержка — но это единственное, что я мог ей дать в эту секунду. Значит, она получит ее в полном объеме.

Наконец, ее отпустили. Я прошептал Глебу Владимировичу чтобы он не смел дальше задавать вопросы — тот был не доволен, но понятливо кивнул. Хватит. Настя сделала что хотела — но чем раньше она отсюда выйдет, тем лучше. Всему есть предел, даже ее силам.

И когда она вывалилась, фактически, в казенный коридор и пошатнулась, я понял, насколько был прав.

Придержал ее за плечи, а она даже не вырывалась. И я позволил себе больше — заполнить свои легкие ее запахом. Прижать к своему боку и увести прочь, на морозный воздух, который она жадно глотала, закрыв глаза и откинув голову. Привлечь к себе, прислонив спиной к своей груди и тоже закрыть глаза, наслаждаясь короткими мгновениями, когда можно было почувствовать себя по одну сторону баррикад.

Не врагом.

Только не врагом.

Она завозилась передо мной, неуютно и смущенно. Мне хотелось пробить каменную стену от злости на самого себя и происходящее, но я сдержался и только сделал шаг назад. Отстранился.

— Отвезу тебя в отель.

Кивнула.

Мы едем в машине, оба на заднем сидень, и не смотрим друг на друга.

Я боюсь на нее смотреть. Боюсь, что глянув раз, не отпущу — ни взглядом, ни так. Вцеплюсь в нее, размажу по себе, заставлю растаять, как будто я горячий тост, а она сливочное масло. Прикую к себе наручниками и буду таскать с собой всю оставшуюся жизнь.

Она отвернулась к окну. Наверняка, я ей противен как и все, что происходило сегодня. Как Горильский и его адвокат. Чем мы отличаемся?

И это единственное, что останавливает меня от порыва присвоить себе Настю. Здесь и сейчас. Навсегда.

Водитель открывает ей дверь и она принимает его руку. Это так напоминает мне картину четырехмесячной давности, когда мы были возле другого отеля, в другом городе — но так же далеки друг от друга — что я мешкаю. Но все таки выхожу, стискивая зубы, и провожаю ее в вестибюль, где оба замираем, не зная что сказать. И стоит ли говорить вообще.

Она, наверное, торопится к дочке.