Для кого цветет лори

– Знаешь, того, что было на Ритуале, мне ужасно мало. Мне всегда тебя мало…

– Не смей! Я не хочу! Ненавижу тебя, Ран! Ненавижу!

– Вот как? – от толкнулся в нее, входя, и от этого проникновения дыхание прервалось у обоих. Удовольствие – горячее, словно кипяток, отравляющее, словно яд, необходимое, как воздух, – лишало разума, мыслей, воли. И Оникс приходилось кусать губы, чтобы не податься ему навстречу. Он вышел и снова толкнулся в нее, резко, болезненно, восхитительно. Перехватил ее волосы на затылке, потянул, прижался щекой к ее виску. – Я ради тебя душу вывернул, Оникс, а ты ненавидишь? Дрянь.

И это спокойное, какое-то глухое ругательство, которого Лавьер никогда раньше не позволял, обожгло нутро кислотой, вывернуло наизнанку, что-то меняя в ней. Ран выдохнул и отпустил ее руки, задвигался, вбиваясь в женское тело со злостью, с дикой и глухой обреченностью, с болезненной страстью. Внутри его все болело, грызло, хотя он думал, что болеть уже нечему, все вымерло и осталась лишь засыпанная пеплом пустыня. Но нет. Что-то еще было живо, и это живое корчилось в агонии от слов, от действий, от их взаимного и больного притяжения.

Он отпустил ее руки, уже не держал за волосы, он уперся ладонью в спинку кресла и раз за разом входя в ее тело, изогнутое, восхитительное, такое желанное, что хотелось убить. Входил все глубже, ощущая, как сжимаются ее мышцы, как прерывается дыхание, как пахнет проклятый цветок – раскрытый полностью, невыносимо прекрасный.

И ему было больно.

И восхитительно…

Еще, еще, еще… Так, чтобы сломался хребет, чтобы вышибло все мысли, чтобы не болело. Резче, сильнее, языком по ее спине, по шее, по коже, дурея от вкуса настолько, что хочется укусить, почувствовать полнее, присвоить ее целиком…

Оникс застонала, выгнулась, откидывая голову, и Ран почувствовал, как сжались ее внутренние мышцы, даря освобождение.

Дыхание возвращалось с трудом, сердца колотились в унисон и успокаивались тоже. И они замерли, прислушиваясь к этому совместному стуку в соединенных телах.

– Отпусти меня, – прошептала Оникс.

Лавьер очень медленно отстранился. Отошел. Раяна развернулась, заглянула ему в лицо. После пережитой вспышки удовольствия ее шатало.

И оба знали, что ее «отпусти» было о другом.

Он подхватил с пола свои штаны и ушел в купальню.

– Ты теперь законная супруга Светлейшего повелителя, Оникс, – бросил Ран, одеваясь и не глядя на девушку. – Ваш союз освещен в храме и вступил в силу.

– Этот брак незаконен! Я расскажу, что Ошар не прикасался ко мне, – голос тоже хриплый. И хочется закричать… О чем он говорит? Свадьба, Ошар… Она хотела спросить совсем другое. Но… не спросит.

– Правда расскажешь? – Он повернул к ней голову.