Ее последний герой

И тут хлынул такой поток слез, что она даже удивилась, откуда в человеке такие реки и озера соленой воды. Дрожа от холода, кое-как доплелась до кухни, нашла полбутылки водки с пожелтевшей наклейкой, выпила ее из горла, теплую, почти не пахнувшую спиртом, утерла рот рукой и снова плюхнулась на диван.

Проснулась Анна через пару часов от тошноты, подкатившей к горлу. Вырвало прямо на ковер. Она бросила сверху отцовский махровый халат – убираться не было сил. Подумала, что отравилась старой водкой, которую отец держал для хозяйственных нужд, и тут же снова уснула, не слыша ни запахов, ни гула машин за окном, ни громкого клекота голубей, свивших гнездо и семью как раз под ее балконным окном.

«Хочется сдохнуть, – подумала она, засыпая. – Ох, как же хочется сдохнуть!»

* * *Сама потеря, даже самая страшная, – это только начало. Самое тяжелое впереди – научиться с ней жить. Она понимала: сейчас она – легкая добыча для болезни, которая не раз уже ее посещала. И повода из нее выбраться уже не найдется. Кроме одного, единственного. Написать книгу. Книгу о нем, об Илье. Просто чтобы спасти себя.

* * *Сколько дней она пролежала в темном забытьи, в черной яме кошмаров, засыпая и просыпаясь от частого стука своего сердца? Утро, день, ночь – какая разница? Доползала до туалета и снова валилась на диван. Потом, когда горло почти скрипело от сухости и боли, она медленно, по стенке, доходила до кухни и там жадно, захлебываясь, пила из-под крана. Болели растрескавшиеся губы, покрытые какой-то серой, словно грязной, коркой.

Разрывался городской телефон, мобильный давно сел и не подавал признаков жизни. Потом (или ей показалось?) звонили в дверь, нестерпимо громко стучали, словно коваными сапогами. Она закрывала голову подушкой.

Однажды она почувствовала на себе чей-то взгляд. Испуганно открыла глаза и увидела перед собой мать. Мать тревожно вглядывалась в ее лицо и, увидев, что Анна проснулась, осторожно погладила ее по спутанным волосам.

– Надо встать, девочка! – тихо, но твердо сказала она. – Надо встать и надо начать жить. По-другому не бывает. А для начала – душ.

Анна мотнула головой:

– Не хочу. Не буду. Не надо.

Мать помолчала и еще раз повторила:

– Надо, Анютик. Как бы тяжко ни было.

Услышав «Анютик», имя, которым ее называла мама только в далеком детстве, да и то нечасто, она вдруг резко села, отчаянно и громко разревелась и прижалась лбом к прохладной материнской руке.

Слезы не останавливались, но впервые они были не так тягостны. Впервые она почувствовала облегчение, словно слезы смыли крупицы гари с ее души. Совсем чуть-чуть, а стало легче.

Кое-как мать дотащила ее, по-прежнему ревевшую, до ванной и поставила под душ. Мыла ее мочалкой, осторожно, как моют младенцев.