Как Лыков не стал генералом

– А зачем ему идти на каторгу за чужой грех? Еще как выдаст, с первых же секунд.

И Алексей, подумав, согласился с приятелем. За нанесение ранения в состоянии умоисступления много не дадут. Любовь, страсть и все такое прочее. Но что связывает потомка светлейшего князя Меншикова с гайменником?

– Значит, там была драка, а не просто скандал с руганью, – констатировал Лыков. – Это новость. Становится понятно, отчего дело кончилось кровью."

"– Увы, – согласился Эффенбах. – Видимо, поручик вошел в азарт и начал сквернословить в лицо великому князю. Как равный равному. Бабу, мол, у меня украл. А тот не стал терпеть и влепил москвичу затрещину. Дуэль невозможна, Корейш чувствует себя оскорбленным и неотмщенным. И с досады мстит любовнице, ставшей свидетелем его унижения. Отыскал ее вечером и выстрелил, малахольный. Вот так кульбит! Поехали к обер-полицмейстеру, доложим и попросим аудиенции у князя Долгорукова. Корейша надо арестовывать, а без команды генерал-губернатора военные его не отдадут.

На беседу с Владимиром Андреевичем Долгоруковым питерца не позвали – чином не вышел. Юрковский с Эффенбахом справились без него. Генерал-губернатор телефонировал командиру Гренадерского корпуса, велел принять двух сыщиков и дать им разрешение на арест одного из его офицеров. Столыпин попытался узнать, кого именно собираются арестовать. Но князь оборвал его:

– Вам объяснят!

Сыщики опять уселись в пролетку и отправились на Садово-Кудринскую. Их приняли сразу. Генерал от артиллерии Столыпин слушал, не прерывая, и что-то чертил на листе бумаги. Лыков, как всегда, когда общался с военными, вдел в петлицу сюртука георгиевскую ленточку. То ли она сыграла свою роль, то ли убедительный тон Эффенбаха, но до спора не дошло. О показаниях денщика про пустое гнездо в барабане револьвера говорить было нельзя, так как сыщики получили их негласным путем. Но даже без этого улик хватало. Столыпин вызвал адъютанта и приказал ему присутствовать при аресте сумского поручика Корейша.

Согласно военно-судебных уставов, офицер, совершивший общеуголовное преступление вне казармы, подлежал полицейскому аресту. Полиция начинала в отношении него дознание, причем только уведомляла об этом военных, согласия генералов не требовалось. Следствие – другое дело, судебный следователь имел право начать его лишь по предварительному соглашению «с подлежащим начальством». Иногда при этом возникало так называемое разномыслие, и стороны могли спорить годами.

Уже за полночь сыщики сняли с подозреваемого первый допрос. По закону, делать это полагалось следователю, но его еще не назначили. То, что имело место до сих пор, считалось негласным административным расследованием.