Корсар

По мере того, как история движется к финалу, Ева бледнеет всё сильнее, и я всерьёз начинаю опасаться, что хлопнется в обморок. Закончив, беру её руку в свою и сжимаю дрожащие пальцы. Важно, чтобы понимала: я рядом и никуда не денусь, хотя, наверное, после всего услышанного ей мало что поможет, но не пытаться не могу.

— Его можно увидеть? — спрашивает, а я не знаю, что ответить. Да, я могу позвонить сейчас Викингу, он договорится, и Еву пустят, но стоит ли оно того? Непонятно, в каком Артём сейчас состоянии, и его фокусы могут стать последней каплей, что доведёт её до припадка.

— Пока не нужно, поверь мне, — говорю и принимаюсь разматывать бинты на её руках. Нужно хоть чем-то отвлечь её внимание, почему бы и не медицинскими манипуляциями? Очень даже годный способ. — Кстати, отлично заживает, у Фельдшера всё-таки золотые руки.

Но Ева не реагирует на мои попытки отвлечь, лишь, кажется, глубже уходит в себя.

— Там хорошая клиника? — Смотрит куда-то мимо меня, погружённая в свои мысли и тревоги, а я отвечаю согласием. — Думаешь, от этой заразы можно вылечиться?

И снова вопрос, на который я не знаю ответа. Умеет золотая девочка ставить меня в тупик.

— У меня много грехов, но я никогда не пробовал наркотиков. Даже, когда на малолетке чалился, — пожимаю плечами. — Но врачи сделают всё, чтобы Артём смог побороть зависимость. Там хорошие специалисты.

Протягиваю руку и, даже не вставая с места, достаю упаковку стерильных бинтов. Обрабатываю — медленно и планомерно — ладони регенерирующей мазью из стратегических запасов Фельдшера и даю ей впитаться, а коже — подышать.

— Знаешь, что самое ужасное? — тихо интересуется и переводит на меня почти безумный взгляд, от которого мурашки по коже.

— Я ведь не заметила, что он наркотики употребляет… как так можно? Он же мой брат, я должна была заметить!

Челюсть клинит, потому что внутри разливается полноводной рекой гнев.

— Ева, только не вздумай себя во всём обвинять! — говорю, теряя терпение, но почти нет сил противиться несущейся по венам ярости. — Он взрослый мальчик, который должен был нести ответственности хотя бы за себя. Понимаешь ты это?

Она неопределённо кивает, а я обхватываю ладонью ярко-рыжий затылок и прижимаюсь своим лбом к её.

— Он сам решил однажды просрать свою жизнь, ясно тебе? Ты к этому не имеешь ни малейшего отношения!

— Не ори, — просит и сверкает зелёными глазами.

В них злость, но уже гораздо меньше боли. Вот! Пусть злится на меня, но не смеет ерунду выдумывать.

— Это я ещё не начинал орать, — усмехаюсь, слегка массируя её затылок. — Но могу приступить к этому увлекательному занятию, если ты продолжишь городить чушь.

— Это не чушь! — выкрикивает и пытается вырваться, а я не держу."

"Ева вскакивает на ноги и принимается собирать со стола тарелки.