Корсар

— Тебе хорошо? — спрашиваю, прикусывая кожу на плече, оставляя отметину, а Ева дрожит под моими губами. Горячее лоно сокращается, доводя меня до исступления, загоняя в ментальную петлю.

— О… очень… — прерывисто шепчет, снова двигая стройными бёдрами вперёд, насаживаясь глубже, принимая меня всего, без остатка.

Её тело способно сказать больше, чем все слова, такое страстное, трепетное и отзывчивое. Когда прижимается сильнее, всхлипывая и вздыхая, умоляя и требуя, меня несёт вперёд, словно двести лет сексом не занимался, а Ева ловит ритм, подстраивается под него идеально.

И эта какая-то нереальная совместимость могла бы испугать, если бы мозги хоть немного, но соображали.

Ощущаю, как снова сжимается вокруг члена, вибрирует, посылая ток прямо в спинной мозг, а потом выкрикивает в пламенеющее багрянцем наше с ней, общее, небо моё имя, и это слово — контрольный выстрел в голову, срывающий тормоза и крушащий мелкие частицы сигнальные огни.

Каждое моё движение подхватывает, отдавая мне всю себя, трётся горячей кожей о мою грудь, умоляет не останавливаться, но я ещё держу себя в руках, потому что охренеть как важно дождаться её полёта, чтобы потом рухнуть в пропасть самому.

И вот, когда начинает метаться подо мной, и громкие стоны разрывают мою душу на части, я освобождаюсь, изливая страсть, что почти уже отравила мою кровь.

19. Ева

Вот теперь я точно умерла. Ноги дрожат, ладони немеют, а внизу живота слабеющая пульсация. Ох, мамочки, это просто... просто... ого!

Роджер перекатывается в сторону, сгребает меня в охапку и прижимает к широкой груди, а я слышу над самым ухом, сквозь горячую кожу лихорадочное биение сердца, стучащее в такт моему.

Провожу рукой — там, где татуировки скрывают шрамы, — чтобы лишний раз убедиться: он рядом. Не растворился миражом, не убежал с воплями, даже носом к стенке не отвернулся. Такое необычное чувство — быть к кому-то настолько близко и совершенно не чувствовать неловкости, словно именно здесь мне самое место.

— Молчишь? — произносит, поглаживая мои спутанные волосы.

— Молчу.

— Ну-ну, — усмехается и вдруг резко приподнимает меня и укладывает поверх своей груди, заставляя уткнуться в неё носом.

— Много думать вредно.

— А мне нравится размышлять о всяком, — говорю, поглаживая влажную кожу на широком плече, исследуя пальцами выемку над ключицами, под горлом. — И о тебе думать нравится.

Хмыкает, целует в макушку, сжимает до хруста в рёбрах, а я, неожиданно для себя, засыпаю, подумав напоследок, что была бы совсем не против именно так провести свою жизнь.

* * *Просыпаюсь от того, что кто-то очень пристально рассматривает меня, и сначала делается так страшно, что дышать тяжело.