Наизнанку

А встревоженные охранники звонили по внутреннему телефону, чтобы проверить, жив ли я еще или уже можно вызывать труповозку. Но, спустя несколько недель они привыкли. Взбежал по ступеням, заглядывая в окна на каждом пролете.

Поочередно открыл все замки. Медленно. Смакуя громкие звуки лязгающего металла. В нос, как порывом сбивающего с ног ветра, ударил ее аромат. Такой легкий, едва уловимый.

Включил свет и присел на кожаный диван, стоящий в углу прихожей. Не знаю, чего ждал? Или кого? Просто водил взглядом по стенам, всматриваясь в темноту квартиры. Где-то у соседей лаяла собака, где-то играла музыка, кто-то ссорился, крики, переходящие в визг, сопровождались биением посуды, а дома было тихо и одиноко.

Да лучше бы она кричала. То, что я так любил, сейчас было в тягость.

Я привык к одиночеству, как например, к татуировке. Стоит только один раз перетерпеть, а потом привыкаешь и не замечаешь ее. Одиночество учит, в первую очередь, слушать себя, не шапочно вполуха, а внимательно запоминая оттенки реакции, чувств, ощущений. А главное — учит не слушать других, потому что все врут.

Хотелось закрыть глаза и дождаться, пока хоть кто-нибудь не заговорит.

Вернее, не кто-нибудь, а она… С каждым разом уезжать от Янки становится все сложнее. А не думать — просто невозможно. Она как вакцина — лечит мое обескровленное сердце, но истребляет возможность отсекать от себя всех и вся. Кажется, что я жму на педаль тормоза, а машина все сильнее разгоняется, пронося в окнах кадры моей жизни. Сопротивляться? Очень хочется заставить себя сопротивляться, но не могу… Смысл?

Выдохнул, стараясь вытолкнуть из себя все эти «розовые сопли». Открыл глаза, вновь вернувшись к темной квартире.

Не ощутил спертости воздуха, свойственного помещению, куда давно не приходили. Даже не мог уловить аромата своих сигарет в устойчивом облаке цитрусового запаха. Скинув пальто и обувь, направился вглубь квартиры. На стеклянной консоли аккуратно лежали женские кожаные перчатки и маленький поводок красного цвета.

Меня не отпускало ощущение, что здесь кто-то есть. Невидимый шлейф женской руки так и норовил окутать меня теплом и лаской. Тело размякло, расслаблялась каждая мышца, вдохи становились глубже и ровнее.

Окинув гостиную быстрым взглядом, стянул ставшим невыносимо тугим галстук.

Комната весьма изменилась. Исчезли плотные портьеры, их заменили почти прозрачные легкие занавески, сквозь которые без труда просматривался ночной город. По бокам дивана появились стеклянные столики, на них стояли небольшие вазы с цветами. Не поверил своим глазам и подошел, чтобы пощупать лепестки.

— Живые… — выдохнул я и упал на диван. — И свежие…

Янка…. Конечно, кто же еще? То помещение, что я назвал «домом» стало другим. Нет больше четкости и ясности.