Девятный Спас

 — Потерпи малость, Конон. Сейчас во дворе стенку ополоснёшь.

— Напоследок, господа десятники, скажу вам вот что. Домой к себе не возвращайтесь. Тихо! — цыкнул предводитель на зароптавших. — Не в лапту играемся! Я вас зачем на каланче этой собрал? Для обережения, чтоб слухачи из Преображёнки не сведали.

Алёша толкнул Никитина в бок и подмигнул.

— И так уж по Москве о нас шепчут… — Фрол внушительно покашлял. — Спрячьтесь всяк в надёжном месте, где вас никто не сыщет. Ныне каждый ко мне подойдите, да на ухо, тихонько скажите, кто куда засядет. Если что, человека пришлю.

А ещё выберите из своего десятка одного-двух связных для сообщения. Тут не только в наших головах дело. Сгинем от беспеки — кто Русь от бесовской напасти спасёт?

Наступила тишина. Сверху ничего не доносилось, кроме шарканья да топтания.

— С каждым шушукается, — недовольно заворочался Попов. — Осторожный, собака. Ну ничего. Десятники уйдут — возьмём, его. Сам расскажет, куда они попрятались. Прощаются! В колокол!

Залезли в укрытие и сидели там долго, не менее получаса. Заговорщики расставались так же неторопливо, как беседовали. Лишь один вниз по лесенке спустился споро — наверное, Конон, которому приспичило.

До низу не дотерпел-таки, стал поливать с края колокольной площадки, не забыв, однако, пробормотать: «Прости, Господи».

Затем потянулись остальные, по одному, по двое — иначе по узкой лестнице было никак.

— Третий с четвертым… Пятый… Шестой с седьмым… — считал Алёша.

Хотя стрельцы проходили совсем близко, в перевёрнутую чашу колокола долетали лишь обрывки разговоров.

— …Да-а, не узнать Фрола-то. В шапке бархатной хаживал, орёл-орлом, а ныне…

— …Хорошо тебе, а у меня жёнка, сам знашь, строгая.

Как это я домой ночевать не приду? Она на всю слободу вой подымет…

Услышалось и важное, что ранее ветер съел:

— Неделя, говорит. А то и ране. Как порох в мину заложат, так и можно.

— Где, он сказал, бочки-то?

А ответ подслушать уже не удалось. Алексей с досады даже зубами скрипнул.

— Ничто, ничто… Фролка скажет, — успокоил он сам себя.

Наконец сыщики вылезли из колокола, встали по обе стороны приставной лестницы. Попов показал: я его за правую ногу, ты за левую.

На площадке давно стемнело, особенной нужды таиться не было: в двух шагах ничего не видно.

Подождали ещё. Дмитрий прошептал:

— Может, он там ночевать будет?

Попов кивнул: видимо, так. Потрогал перекладину — скрипит ли? Ох, скрипит.

— Ждём, пока ветер завоет…

Ветер не дул долго, а если и дул, то несильный. Наконец в щелях каменной башни заухало, завыло.

Алёша полез первым: одна нога в старом сапоге, вторая — ране подвязанная — разута. Никитин от друга отставал на несколько перекладин.

Вдруг сверху раздался отчаянный, чуть не со слезами, матерный лай.